Николай Гарин - Оула

Виталию, как и тогда в вертолете опять довелось подсмотреть что-то очень личное и сокровенное в Саамове старшем. Он видел и понимал, что с Нилычем произошло что-то из ряда вон…, что-то по другую сторону обычного сознания, что-то запретное даже для него самого…

Увидев, как безвольно выпал из рук деда карабин, и как тот отстраненно побрел куда-то совсем не туда, Ромка кинулся следом, однако Виталий резко остановил паренька:

— Вот сейчас к нему нельзя, милый. Наблюдай со стороны, но близко к своему деду не подходи. В такие минуты мужчине надо побыть одному.

— А что с ним, Виталий Николаевич!?

— Скоро узнаешь. Станешь большим и узнаешь.

Оставив Нилыча и Ромку, Виталий осторожно спустился с сыпучей кручи. Он не спешил. Словно знал, что его ждет там, на том месте, где была застрелена медведица. Там уже вовсю суетились мужики. Долго обходил скальный выступ, перебрел ручей, напился из него, даже посидел какое-то время. А когда все же подошел, то удивился не шкуре зверя, вывернутой мездрой кверху, которая ярко светилась своею легкой лиловостью, и не второй шкурке, размером в портянку, а тому, что лежало на темно-серых камнях — белому, в жировых отложениях телу медведицы, очень похожему на тело… человека! Раскинутые лапы-руки, длинные когти-пальцы, плечи… «Не может быть! Не может быть!» — Виталию стало плохо, чуть не наступив на второго, последнего оставшегося в живых медвежонка, привязанного к огромному камню, он торопливо пошел к воде. В голове, будто кто хлестал кувалдой, бился, что было сил, стараясь выскочить наружу и разразиться нечеловеческим! Это надо было остановить, остудить, унять.

Оула медленно спускался по ровному склону, однако каждое движение давалось с большим трудом. Налитое свинцовой тяжестью тело дрожало. Руки оттягивали плечи, те гнули позвоночник, а все огромное туловище выгибало ноги. Казалось, он только сейчас почувствовал, что весь состоит из суставов, подвижность которых вдруг резко сократилась. Он даже слышал их скрип.

Подойдя к ручью, Оула с облегчением опустил свое тело на землю. В груди продолжало метаться сердце. Оно попало в капкан и, несмотря на острую боль, отчаянно вырывалось из цепких стальных клыков, исходя кровью. А он ничем не мог себе помочь.

«Ты во всем виноват… и только ты! — слышал он собственный голос. — Столько лет прошло, думал, забудется, пройдет, как детская болезнь!.. А-а нет, хрен те в лоб, старый…, скорее наоборот, то что было давно, крепко и прочно засело в твоей бестолковой башке!»

Оула зажмурился и громко застонал: «Зачем я выжил тогда…, зачем живу?!.. Столько людей из-за меня…, а я все живу!..» Раздутая голова упруго пульсировала в такт сердцу…

Открыл глаза. Маленький, в полметра высотой водопадик хрустально сверкал, щедро разбрасывая вокруг себя солнечные зайчики, сам с собой разговаривал, уютно бубнил, что-то напевал в облачках пены, которые сам же себе и сотворял падающими с высоты прозрачными струями.

Оула бессмысленно уставился на этот живой хрусталь. И чем дольше смотрел на его струи, тем все больше и крупнее они становились. Усиливался и шум падающей воды. Уже не тоненькая песенка, переходящая в невинное ворчание, доходила до его слуха, Оула слышался грозный грохот настоящего водопада. Он будто опять почувствовал на лице водяную пыль и рыбный дух реки, которая, срываясь с пятиметровой высоты, с отчаянием падала на голые острые камни, дробясь то ли на слезинки, то ли на бриллиантики…

Как они тогда брели к этому водопаду, как спешили, чтобы уйти от страшного места, осмыслить все, что произошло, подумать о том, что их ждет впереди…. Никто из них ничего подобного раньше не видел. Целая река, по которой они шли за одним из скалистых поворотов, будто подпрыгнула вверх и лавина воды теперь падала прямо с неба…

Вторая неделя заканчивалась, как они вышли из юрты деда Нярмишки. Старый лекарь, поставив на ноги Максима, осторожно намекнул, что у кедра на Красном ручье его дожидается казенная лодка и, что, мол, если он готов, то его туда проводят…

Максим ответил не сразу. Хотя все время только и думал о случившемся, о своем теперешнем положении. Каждый лишний день, проведенный у вогулов, был не в его пользу. Надо было возвращаться и как можно скорее. Но в то же время возвращаться назад — почти наверняка пойти под статью, размышлял Максим. И хорошо, если навесят служебное преступление, что-то вроде за дискредитацию власти. А могут, причем очень даже вероятно с горяча, вколотить пресловутую пятьдесят восьмую, часть третью!.. Почему бы и нет, раз он несколько дней общался с «контуженным». Анохин, выгораживая себя, такое напоет начальству, мало не покажется. Вот и думай, ломай голову, и все равно, хоть так, хоть эдак, придется гимнастерку на зековский клифт менять…