Николай Гарин - Оула

Для Зои, завороженно наблюдавшей за своим начальником, было огромным наслаждением слушать его, ровным счетом мало что понимая, но зато это так возбуждало, до такой степени, что внизу живота трепетало, томно разливалось тепло, становилось влажно в промежности. Она пожирала Шурыгина своими серенькими глазками, со сладким замиранием предвкушала, как набросится на него после допроса. Это тоже стало их традицией и маленькой тайной. «Хорош, ой как хорош! — говорили беззвучно ее губы. — Ой, не могу больше, не могу!.. — стонала про себя Зоя. — Сладенький мой…!» Рука-бесстыдница сползла с клавиш машинки и юркнула под стол к круглым коленкам, мелко-мелко подрагивающим. Пальчики начали быстренько подбирать, комкать юбку и затихли, когда добрались до жаркого, влажного места под животом.

Майор продолжал ходить, высоко вскинув голову, разбрасывая казенные, государственные слова. Он походил на токующего глухаря, не видящего ничего вокруг себя и не слышащего. Он то выходил из тени на яркий свет и тогда становился плоским и бесцветным, то возвращался в темноту, где приобретал объем, но терял лицо и целый ряд мелочей, без которых мало походил на себя. У дверей дремал один из охранников, по всему видимо привыкший к подобным спектаклям и научившийся не впускать в свои уши весь этот словесный бред, который нес его начальник на каждом допросе.

Степан ничего не мог понять. С ним происходило что-то неладное и странное. Подкатило и перехватило горло сухой, костлявой пятерней чувство раскаяния и самобичевания, и стало давить. Нет, он так и не отыскал в своем настоящем и прошлом того, за что он мог бы оказаться здесь. Просто атмосфера настолько была пропитана обличением всего и вся, что он готов был рвать на себе гимнастерку, биться головой о стену и нести самые тяжкие наказания за то, что творится с его бедной Родиной, его Советской властью и народом. Какой-то психоз вполз в него через слова оратора, а свет острый, колючий, безжалостный высветил в нем все нутро, вывернул в нем наизнанку все до последнего нерва. «Да-а! да! — хотелось кричать, — да, я пособник западного империализма, пригрел гидру шпионскую у себя на груди и сам стал таковым! Накажи, покарай меня Советская Власть!» И, не выдержав душевного напряжения, Степан заплакал мелко, по-стариковски низко опустив голову.

Вскрикнула и застонала Зоюшка. Ее могучее тело дергалось в конвульсиях, слегка подбрасывало. Но вот унялось. Горячий ротик закрылся, коленки сошлись вместе, а рука привычно вернулась на свое рабочее место. Майор слепо смотрел в темный угол, стараясь пересилить мощный свет, пока не догадался и не вышел из-под обстрела лампы. Подойдя к девушке, он тревожно поинтересовался: «Что случилось, Заюшка?!» На что секретарша, проясняясь сознанием, отходя от обморочной страсти, унимая горячее дыхание, тихим стоном молвила: «Вы такой…, такой Матвей Никифорович!.. Вы так красиво говорили!.. Вы так… Я обожаю Вас!..»

Майор как юноша покраснел, довольно хмыкнул, прогнулся, встав на цыпочки и воткнув большие пальцы за ремень портупеи, важно прошел кстолу где и завершил финальную часть своего «допроса».

— …И пусть вихри враждебные веют над нами… Народ и Партия — едины!.. Мы не допустим… расхищения социалистической собственности!.. Все на борьбу с проявлениями мелкобуржуазности!..

Шурыгин еще и еще что-то говорил, не контролируя смысл и конечно не веря в то, что говорил. Главное, что сегодня он нравился себе. Да и малышка так расчувствовалась!..

Он устал и удивленно взглянул на Степана, который тихо плакал на казенном табурете. «А что, хорошо, хорошо и, главное, оказывается доходчиво! — удовлетворительно и рассеянно подумал майор, — но, что делать, служба есть служба!». И уже вслух, и громко:

— Зоя Прокопьевна, протокольчик готов?! — И вот уже весь прежний, подтянутый и официальный, подойдя к секретарше, сделал вид, что читает свежий документ допроса. — Так-с, хор-р-ошо, дайте гражданину ознакомиться с документом и подписать.

Зоя выкатила свое пышное тело из-за столика, одернула мятую юбку и, подойдя к Степану, брезгливо протянула тому лист бумаги и ручку с пером, смоченным в чернилах.

Степан, продолжая мелко сотрясаться от рыданий, посмотрел невидящими глазами на девушку и протянул руку за ручкой. «Где? — спросил он. — Где поставить роспись?» Та, куда-то ткнула своим толстеньким пальчиком-шалунишкой и отвернулась. Не читая, Степан подписал.

Утро следующего дня было совершенно иным. На этот раз допрос молодого парня проходил вяло, уныло, скучно.