Петр Алешкин - Откровение Егора Анохина

— Дрожит вся, ахает, — смаковал Максим, цыкая слюной сквозь свои редкие зубы на землю. — Я поначалу думал, б… темная, а она — целка…

— От страха дрожала, — буркнул, перебил Егор, с тоской вспоминая утробный хрип Настеньки, доносившийся из горницы.

— Ну-у, брось!

— Шмякнула бы разок по шее, ты б отстал?

— Не-е… Разгорелся, терпежу нет. Ты б глянул на нее… Устоять нельзя!

— А если б отец ее, здоровяк, заступился? Как щенка б выкинул тебя из катуха?

— Я б выкинул! — перебил, усмехаясь, Максим. — К стенке, как контру…

— Вот те и страсть! — едко и зло фыркнул Егор. — Страх. Жить охота… Запугали мужиков… На моего б отца, он те сразу хребет переломил!

— Чего ты злишься?..Ой, беду какую сделал… Встала она, отряхнулась и пошла…

Максим не замечал, что Егор сжимает зубы так, что желваки вздуваются на скулах, старается не глядеть на него, чтоб не вспылить, не взвиться.

— Я ж не только для себя, я и для нее старался, — продолжал Максим. — В Тамбове девки ох как липли… Они, должно, во мне за версту козла чуют. Дух особый, — хохотнул он.

— Смотрите, братцы! — услышали позади вскрик, оглянулись и напряглись.

Сзади на пригорок выскочили две пароконные тачанки, наверное, из оврага, и понеслись друг за другом наперерез к дороге, по которой только что прошли красноармейцы. Не доскакав до дороги, прямо на зеленях развернулись разом, остановились, ощерились пулеметами. И тотчас же впереди из лесу навстречу дивизиону выкатили неторопливо еще две тачанки и тоже развернулись. А из оврага сбоку показалась широкая густая цепь пехоты. Человек триста, прикинул Егор. Дивизион и эскадрон молча сгрудились, скучились плотно у леса. Пехота появилась и сразу залегла в зеленя. Чернели, возвышались на пригорке только бугорки голов. Максим рванулся рысью к Угарову. Анохин неторопливо затрюхал следом, испытывая непонятное злорадное чувство: мол, допрыгались, сейчас всыпят! Ни волнения, ни напряжения, как всегда, перед боем он не чувствовал. Наоборот, какая-то вялость, сонливость напала. Угаров, усатый парень лет двадцати, с загорелым дочерна лицом с густыми прямыми бровями, вытянувшимися под козырьком фуражки в сплошную ленту: когда он хмурился, они соединялись, сливались в ровную линию, — сидел на коне в окружении своих эскадронных, смотрел, как впереди, там, где лес клином врезался в поле, появлялась, копилась конница с красным флагом, который трепало ветром над головами. Конный отряд небольшой, сабель двести, а у Угарова с Анохиным около пятисот. Смять можно, если, конечно, в лесу не прячется столько же.

— Сам Антонов, — кивнул головой в сторону конницы Угаров, разъединил брови и вытянул из ножен шашку. — Нам повезло. Будем атаковать! — Он поднялся в стременах, вытянулся и запел тонко, высоко, по-мальчишески: — Дивизио-о-он, к бо-о-ою! — Конь, горячась, заплясал под ним, вскидывая голову. — За мной!

Угаров упал в седло, толкнул шпорами коня в бока, шлепнул шашкой плашмя по крупу и отпустил поводья. Конь рванулся и, выкидывая задние ноги, бросаясь вырванными с корнем зеленями, помчался на Антонова. Никто не поддержал порыв командира, не кинулся следом, кроме Максима. Он дернулся за Угаровым, оглянулся, увидел, что отряд остался на месте, мгновенно развернул коня к лесу и, низко пригибаясь к шее, нырнул в кусты, хрустнул, замелькал, скрылся за деревьями. А Угаров, удаляясь, летел в одиночку, крутил над головой свинцово поблескивающую шашку, быстро сближался с отрядом Антонова, подскочил, врезался — конница расступилась перед ним и тотчас сомкнулась, колыхнулась и успокоилась, проглотив командира дивизиона. Слышно было сквозь шум леса, как ветер трепал красный флаг антоновцев, хлопал им. Егор вздохнул, оглянулся на свой эскадрон, замерший в нерешительности, буркнул негромко:

— Ну что, пошли!

Он шевельнул поводья, шагом направился к Антонову. Спешить некуда. Оба эскадронных Угарова отстали, смешались с красноармейцами. Пехота Антонова поднималась на бугре в зеленях, поняли, должно, что боя не будет, но винтовки еще держали наготове. Издали Егор узнал в щуплом всаднике под знаменем Антонова, который ждал, поблескивал острыми, умными глазами, вглядываясь в Анохина. Конь его, словно чувствуя состояние хозяина, весело помахивал хвостом. На алом знамени белой краской полукругом написано: «Да здравствует трудовое крестьянство!»

— Вот мы и встретились, Степаныч, — сказал с усмешкой Егор. — Помнишь, ты говорил, не дай Бог со мной в бою встретиться?