Петр Алешкин - Откровение Егора Анохина

— Не бойся, Митю дети любят… Он враз успокоит.

По тому, как произнес это Антонов, видно было, что брата он любит.

Любаша протянула Дмитрию запеленатого плачущего ребенка. Он уже охрип от крика, пищал, дергался, несмотря на то, что Любаша трясла его в руках — никак не успокаивался. Жалко было слушать. Дмитрий не взял сразу ребенка, сказал:

— Погоди, мы с ним познакомимся… — и обратился к мальчику нежно. — Ну что же ты плачешь так? Мама с папой с тобой. Все свои вокруг, а ты плачешь и плачешь, радоваться надо… Ну, вот видишь, глазки у тебя какие красивые, а ты их закрываешь, отворачиваешься… Ну, вот так, так, бери, бери, соси, цьака!

Митя, видимо, давал Гнатику тряпочку с нажеванным хлебом, которую он, плача, выпихивал языком.

— Ну, иди ко мне, иди, маленький, а мамка помогать пойдет, — журчал тихонько и ласково Дмитрий, забирая ребенка из рук Любаши.

Егор слышал об Антонове, о его бандитах всякое и представлял их совершенно не такими, не ожидал встретить столько нежности и ласки у родного брата Антонова. Егор исподтишка следил за Дмитрием, который стал тихонько ходить по избе мимо люльки, висевшей посреди комнаты на гвозде, вбитом в матку, осторожно покачивая на руках Гнатика. Мальчик перестал дергаться, все реже всхлипывал, хрипел. Митя стал тихонько напевать, мурлыкать, склоняясь к мальчику:

Егор заметил, что разговаривавшие за столом Антонов с партизанами и Николай стали прислушиваться к тому, что поет-бормочет Дмитрий. Лицо Степаныча посветлело. Он пояснил вполголоса Николаю:

— Митя — поэт, стихи сочиняет… Иногда такое насочиняет — за душу берет, слезы сами из глаз шибают…

Гнатик успокоился, затих. Дмитрий замолчал, осторожно опустил ребенка в люльку, на подушку. Мальчик, наверное, снова забеспокоился, и Дмитрий замурлыкал:

— Ну-ну-ну, закрой глазки… Сейчас я тебя буду качать, петь.

Егор услышал, как Николай проговорил с усмешкой Антонову:

— Гляжу я, нюх у вас на большевиков плохой…

— Почему так? — удивился Степаныч.

— Плохой, — подтвердил Николай, по-прежнему усмехаясь. — Сидитя, гляжу я, разомлели, а догадки нет, что большевик за одним столом с вами.

— Это не ты ли? — глядел на него весело Антонов.

— Не я, вот он, — указал Николай на Егора. — Ему даже шашку именную Тухачевский подарил. Эскадроном у него командовал.

— Коммунист? — с интересом повернулся к Егору Антонов.

Егор кивнул, недовольный братом: зачем он этот разговор затеял.

— Ишков, сколько у нас в отряде коммунистов? — спросил Степаныч у носатого разговорчивого партизана.

— Трое пока.

— А почему пока? Ты что, втайне от меня коммунистический отряд создать хочешь?

— А чо, и создадим… Как с поляками замирится краснота, вернутся в деревни красноармейцы-коммунисты, посмотрят на дела Маркелиных — Гольдиных — Шлихтеров, и один путь — к нам, — засмеялся Ишков.

— Страте-ег, — протянул Антонов и снова глянул на Егора. — И охота тебе в одной партии с Маркелиным состоять?

— Партия это не Маркелин. Партия за народ стоит… А такие, как он, пролезли…

— Ну да, какой бяка Маркелин, самовольничает, а управы нет, — едко усмехнулся Антонов. — Думаешь, там, в ЦК твоем, не знают о его делах?

— Если б знали, давно б уж…

— Ишь, как у нас, у русских, а? Царь всегда хороший, это бояре плохие… Знает все Ленин, знает!.. По приказу его действуют Маркелины. Не только здесь, в Борисоглебском уезде стон стоит, по всей Тамбовщине, по всей стране.

— Власть в стране народная. Это у нас… тут… Если б Ленин знал, он бы давно пресек. Разве я его выступления не читаю.

— Болтает он, мутит народ, чтоб у власти удержаться, о мировой революции бредит. Ох, как хочется мировым диктатором стать… Ишков, ну-ка, прочти телеграмму, какую на прошлой неделе Ленин в Тамбов прислал!

Ишков расстегнул сумку, покопался в бумагах, достал, прочитал вслух: