Канта Ибрагимов - Детский Мир

И в другое время стал бы он у «сладких» рядов, там где мороженое, зефир и конфеты. Да теперь не до сладостей, свежим хлебушком пахнет, аж ноздри щекочет, — стал он средь хлебных рядов неуверенно футляр раскрывать.

— Эй, мальчик, — кликнула его одна торговка, — а ну пошел отсюда, ты покупателям проход заслоняешь.

— И тут не становись, — другая.

— А ну, закройте свои срамные рты, — рявкнула не молодая, дородная торговка. — Иди-ка сюда, — уже ласково поманила она Мальчика. — Что, не видите какой он славный, золотой!? Ты что хочешь? — склонилась она над ним, поглаживая курчашки.

Он, обиженный, долго молчал, опустив головку, и лишь после повторного вопроса, глотая скорбь, тихим баском:

— Хочу вам на скрипке сыграть. Если кто подаст — денег подзаработать.

— О! Это не провинность, стоящее дело! На то и базар — что-то предложить, понравиться людям — заработать. А ну, бабы, посторонись! — командуя, замахала она руками. — Хлеба и зрелищ! Привлечем народ!

Смущенного Мальчика определили у самого начала рядов, в тенечке прилавка, в самом бойком месте недалеко от входа на базар.

— А ну тихо, новое поколение искусство в темные массы несет! — кричала та же женщина, привлекая народ.

От перенапряжения Мальчик весь вспотел, а волновался как никогда ранее; ведь рядом не было ни бабушки, ни Розы. Вначале он разложил на пыльном асфальте с дома припасенную газетку, на нее положил футляр, как положено раскрыв. А когда пристроил инструмент, с первыми аккордами понял, что играть так не сможет, и не наклоняясь, а небрежно, ногой пнул крышку, чтоб футляр закрылся — не нужна ему милость, — просто так будет играть.

Пытаясь сразу же покорить всех, он сразу же взялся за классику — Моцарта. Его удаль оценили, но сдержанно, к этому слух не привык, попросили что-либо попроще из местного репертуара. По состоянию своей души он стал исполнять «Тоску по Кавказу» Ганаева.

Многие женщины взгрустнули, даже слезу пустили.

— И без тебя тошно, что-то веселое давай! — крикнул какой-то усатый мужчина.

Веселой, даже задорной, жизнеутверждающей, с элементами кавказских ритмов была его композиция «Новый Детский мир».

— Во-во! Вот так давай! — стал этот усатый напротив Мальчика, и, видимо, будучи навеселе, стал слегка пританцовывать.

Мальчик ощутил настроение танцора и всей толпы; заканчивая свою вещь плавно перешел на кавказскую лезгинку, да так, как только он умел. Что тогда началось, настоящий ловзар, и даже дородная торговка вышла танцевать. Пока пот не просолил глаза, под бешеный гвалт и неистовый ритм, Мальчик выдал что мог, до последних сил. Слово «бис», быть может, здесь не знали, но так стали хлопать, что он еще не раз лезгинку исполнил, и из-за денег ни газетки, ни уже футляра почти не видать, набралась куча купюр. А тот усатый мужчина, наверное, в танцах его развезло, демонстративно бросил к ногам исполнителя целую пачку новеньких банкнот.

Мальчик оторопел, перестал играть, поднял пачку и протягивая усатому:

— Спасибо, но мне столько не надо.

Наступила неловкая заминка.

— Да-да, ребенку столько не надо, — вступилась покровительствующая дородная женщина. — И все, хватит, музыкант устал.

Первым делом Мальчик уложил скрипку в футляр, а к деньгам все не мог прикоснуться — стыд съедал. Та же женщина собрала купюры.

— На, ты честно заработал, покупай что хочешь.

В то время российские рубли большие, со многими нулями — он чуть ли не миллионер, и даже в карман эту пачку не поместить. Обеими руками держа футляр и деньги, теперь он первым делом обратил свой взор на «сладкие» ряды, как к нему незаметно подошли мальчуганы, местные оборванцы, чуть постарше его; отвлекая, что-то спросили, будто ненароком толкнули, падая, он ослабил хватку и ужасно закричал — главное, и скрипку стащили.

Тот, что взял деньги, исчез. А футляр большой, с ним далеко не смог подросток убежать. Скрипку вернули. С силой обнимая ее, он еще долго стоял посередине базара, от обиды не переставая плакать, пока вновь не попал в руки той же женщины.

— Не плачь, не плачь, дорогой, — успокаивала она его. — А где твои родители, с кем живешь?

— С бабушкой живу, — сквозь всхлипы.

— Понятно, — стал еще мягче голос женщины. — Больше здесь не играй, и вообще при толпе не играй — не твое место. Я сама учитель математики, война и нужда сюда загнали. А зовут меня Нахапу, в любое время приходи, все, что на базаре есть — твое! Вдруг меня здесь нет, всякое бывает, подойдешь к любой женщине, и все будет в порядке. Понял? А вы, бабы, поняли? — гаркнула она; все засмеялись — поняли; ведь в основной массе народ простой, добрый, щедрый, лишь о мире мечтает.