Юрий Бондарев - Непротивление

— Какие непотребства? — пасмурно спросил Усольцёв.

— Да надысь… Поймал одного, кудлатого. На стену гаража без стеснения нарушал… Во-от.

Максим засмеялся своим журчащим пульсирующим смехом.

— Восхитительный донос! Но я к вам не в претензии, дядя Федор! — И тут же с омерзением перекривился и позволил себе сказать без умеренного гнева: — Пренеприятнейший вы человек, товарищ дворник! По вашему жить — это к месту врать и предавать. Сподобились. Благодарю.

— Как так врать? — Дядя Федор взъерошенно заелозил в кресле, его сухонькое песочного цвета личико вмиг озлобилось каждой морщинкой. — Посторонних людей у себя привечаете? По какому праву? Для какой такой корысти? Кто такой этот гражданин посторонний, раненый? Почему ночью к вам пришел? Да еще с женщиной? Дворник я! Мое дело — чтоб порядок, а не против!..

— Образцовый вы были надзиратель, дядя Федор, — печально похвалил Максим. — Но в вашу тюрьму я не хотел бы…

Дядя Федор привскочил в кресле, вскрикнул:

— Чего-о? Ах, ты-и… Я по уставу исполнял!..

— А ну погоди глупить, Федор, — смирил его Усольцев, и казавшиеся недвижными в запавших глазницах твердые, без блеска глаза его запоминающе измерили Александра, как если бы только сейчас он заинтересовался им вблизи.

«Вот оно… об этом я подумал, едва они вошли», — промелькнуло у Александра, ощущавшего среди разговора боковое внимание Усольцева, хотя тот не смотрел на него.

— Гость будете? Из госпиталя?

— Да.

— Ранен? Долечивались?

— Да.

— Не понял.

— Открылась рана. Залечивал.

— Приезжий?

— Нет.

— Москвич?

— Да.

— Не понял.

— Москвич. Я сказал ясно.

— Значит, в Москве проживаете? И прописка в столице?

— Да.

— Разрешите ваши документы. Прошу паспорт.

Они встали одновременно — Усольцев с табуретки, Александр с дивана. Участковый был на голову выше его, шире в плечах, костистая фигура, стриженная под полубокс голова выглядели непреклонно — портили эту внушительность вдавленная грудь, какая бывает у очень рослых людей, не вполне свежая милицейская форма, от которой пахло не то горьковатым потом, не то уличной пылью. Усольцев выдвинул длинную руку, повторил:

— Прошу паспорт.

Нет, с тех пор, как вместо офицерского удостоверения был получен паспорт, он не носил его с собой. Он получил его в конце сорок шестого года и положил в ящик отцовского письменного стола, где хранились орденские книжки и справки о ранении.

— С собой паспорта у меня нет, не ношу, — сказал Александр. — Только военный билет. Вот, пожалуйста.

«Почему меня так раздражает его глухой голос, его очень прямые плечи, его вогнутая грудь и особенно глаза… Застывший металл без блеска. И зачем он цыкает краем рта? Зуб у него болит?»

— Как так нет паспорта? — спросил поднятым голосом Усольцев. — Паспорт удостоверяет вашу личность, и его положено иметь всегда при себе. Как иметь костюм, гражданин…

«Болван или напускает на себя роль стража закона?»

— В чем разница — паспорт или военный билет? — сказал Александр. — И то, и другое — удостоверение, по-моему.

— По-вашему — это еще не по-нашему, — заговорил Усольцев, не спеша раскрывая военный билет. — Значит, лейтенант запаса, разведчик… Вот как. Смотри ты… Тезки по званию. Но я воевал не в полковой разведке…

— Понимаю. Служили в Смерше. Не ошибся, товарищ лейтенант?

— Ошибаетесь, лейтенант Ушаков, Александр Петрович, одна тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения, — проговорил Усольцев, тщательно изучая военный билет Александра. — Три года я прослужил старшиной роты. С сорок первого. Знаю, что такое передовая… что такое окружение и атака. В конце войны после госпиталя меня взяли работать в Смерш. А после демобилизации предложили работать в правоохранительных органах. Так что… намек ваш понял. Сейчас я простой чернорабочий правосудия — участковый инспектор. Так что не надо намеков.

— Намека не было.

— Не такое уж я бревно, товарищ лейтенант Ушаков. Со стороны темных элементов несознательное отношение к Смершу на войне было известно, — с уничижительным равнодушием произнес Усольцев.

— Так же, как к милиции в тылу, — заверил возбужденно Максим, заложив руки в карманы и упершись плечом в полку с запыленными глиняными фигурками.

Усольцев углом рта втянул воздух к нездоровому зубу, проговорил:

— Предупреждаю русским языком: отправлю в отделение. За хулиганство. Ведете себя, как пацан. А еще студент. Сын уважаемого артиста. Так, значит, Александр Петрович, малость непонятно мне, — продолжал Усольцев, не выпуская из рук военный билет. — Здесь отмечено: два ранения — в сорок втором году и в сорок третьем. А это у вас что же — третье ранение открылось, не указанное в билете? Срок-то очень большой — четыре года. От второго ранения. И открылось?