Юрий Бондарев - Непротивление

— Радостная боль? — повторил Александр. — А если чуть проще?

— Дай-ка, пожалуйста, книжку. Вот послушай, как можно сказать о жизни.

Он загасил папиросу в керамической пепельнице собственноручного изготовления, взял книгу, полистал ее, нашел нужное место:

Оставь меня. Мне ложе стелет скука…

Зачем мне рай, которым грезят все?

А если грязь и низость — только мука

По где-то там сияющей красе…

— Здорово, а? Мудро сказано. В этом, понимаешь ли, лежит человеческая неудовлетворенность. Мы сами не знаем себя. Вот ты, Александр, знаешь себя?.. Что такое? Кто еще там? Вроде в дверь стучат. Ах ты… — и Максим порывисто сбросил ноги с кровати, прислушиваясь: — Кого это бесы притащили? Совсем некстати…

— Теперь стучат в окно, — подтвердил Александр. Стекло зазвенело за темной занавеской.

— Неужели Нинель?

Максим вышел на лестницу, зашлепал ногами, подымаясь по ступеням к двери, там щелкнул замок, возникли и угасли мужские голоса, и вслед за Максимом в комнату вошел рослый костлявый милиционер с полевой сумкой в опущенной руке, за ним заколыхался тощей фигуркой дворник дядя Федор, он осклабился, пропел скрипучим голосом:

— Доброго здоровьица, вечер добрый, Максим Борисыч. Участковый к вам, проведать вас…

— Здравствуйте, Максим Борисыч. Я, как всегда, не вовремя, — сказал невыразительным тоном участковый, обегая глубоко сидящими усталыми глазами комнату, вставшего с дивана Александра, и, подойдя к столу, положил сумку на папку с эскизами. — Разрешите, Максим Борисович, нарушить ваш вечерний покой, если ничего не имеете против? — прибавил он без всякого выражения, присел к столу, облокотясь и не отклоняя соучастливо утомленный взгляд от перебинтованной руки Александра. — Вижу, друг у вас раненый гостюет? Да, до сих пор раны залечиваем…

— Залечиваем. Только прошу, товарищ лейтенант Усольцев, сумкой не мять эскизы, — произнес Максим и нестеснительно сдвинул полевую сумку с папки. — Я к вашим услугам. Но, если мне не изменяет память, вы месяц назад были у меня.

— Были, были. — Дядя Федор обнаружил ухмылкой пустоту во рту и притерся ягодицами к затерханному сиденью кресла. — Тогда-сь ваш приятель в подвыпивших настроениях вместо футбола мусорную урну по двору в час ночи зачал гонять. Всех жильцов разбудил и перепужал, а мне оскорблениев полный мешок насыпал. Жандар, кричал, людям повеселиться не даю… и всякие заборные слова. У вас он водочку кушал, от вас в непотребстве выходил. Очень вы тогда шумели, дом ходуном…

— Помню: студент Степанов, ваш однокурсник, — сказал участковый. — Из Строгановского училища. Вел себя недостойно студента и гражданина. Отсидел в милиции, оштрафован.

— Прекрасный парень и талантливый студент, — не согласился Максим. — А шумели по поводу моего дня рождения.

Участковый снял фуражку, положил ее рядом с сумкой на стол. Левая щека его сдвинулась, он вобрал воздух, издал свистящий звук, как если бы зуб болел, и сдвинул плотно губы. У него были подстриженные под полубокс волосы, изжелта-серое впалощекое лицо, узловатые руки с крепкими пальцами.

— Продолжаете все праздновать, Максим Борисович? — спросил он и пощелкал ногтем по бутылке, не убранной Максимом. — Там гуляют, — он указал на потолок, где не смолкал топот. — Двое подраться успели, пришлось протокол составлять… И тут вы гуляете, Максим Борисович? На какие, извините, средства? Никак страну, разоренную после войны, подняли, разбогатели, деньгами обзавелись? Прямо-таки разгулялись все! Ведь продуктов, жратвы нет, а страну пропьют!..

Он поцыкал больным зубом. Максим между прочим поинтересовался:

— Что вас привело ко мне, товарищ участковый? Рад видеть дядю Федора и вас, но… что-то не так?

Усольцев глянул на Максима, в глубоко посаженных неулыбчивых его глазах появилась жесткая стылость.

— Я к вам по дороге. У инженера Киселева по вызову был. Решил и к вам на огонек заглянуть. Хотел вопрос вам задать: все так же картинки рисуете и на рынках продаете, Максим Борисович?

— Рисую и продаю. Кроме того — керамику. Поломанную мебель реставрирую. Иногда удачно, иногда нет. Как-никак, а добавок к стипендии.

Усольцев неудовлетворенно поцарапал ногтем козырек своей выгоревшей фуражки.

— По спекулятивным ценам? В комиссионный не сдаете? Не тот резон? Глядите, за спекуляцию привлекут…

— Совершенно верно, товарищ Усольцев! — подтвердил Максим в неумеренном восторге. — На рынке деру по сто тысяч за пейзажик, пятьдесят за кувшин! Богат, как Ротшильд! Стены моего дворца сделаны из золота и алмазов вперемежку с платиной. Вглядитесь внимательней, товарищ участковый, и вы увидите — червонный и алмазный блеск!