Андрей Портнов - Автово

Я бродил последний раз по знакомым и таким родным комнатам и не мог поверить, что уже через несколько часов не увижу их никогда. Думаю, что подобные чувства переживали и другие, только не все хотели себе в этом признаться.

О нашем отъезде знало всё крыло общежития. Сони и непальцы, встречая нас в коридоре, грустно смотрели нам вслед, а добрый Дэн даже решил помочь и съездить с нами на вокзал.

Нет таких слов, которые смогли бы передать мои чувства, когда я бродил по коридорам общаги, с нежностью рассматривая в последний раз её грязные обшарпанные стены. Здесь всё родное, и всё тебе напоминает о счастливых мгновеньях, которые ты весело и счастливо пережил вместе со своими друзьями.

Все, и я в том числе, понимали, что последующая жизнь в Астрахани будет сильно отличаться от той, которую мы прожили за эти два года. Мы будем видеться всего несколько часов в сутки, на лекциях, а потом все разойдутся, чтобы встретиться только на следующий день. Уже не будет этих ночных посиделок в чьей-нибудь комнате, никто не составит тебе партию в карты, и никогда нам уже не собраться всей группой на чьем-нибудь дне рождения, чтобы гулять до утра.

Это понимали все. Поэтому сейчас мы провожали наши студенческие годы и то прекрасное, неповторимое время, которое зовётся юностью…

Опоздав всего на пятнадцать минут, в коридоре показался Гармашёв. Его опоздание ничего не значило, так как автобус был заказан на достаточно раннее время, чтобы предусмотреть все возникшие вдруг незапланированные осложнения.

— Автобус стоит у входа, — закричал Гарма, — можете уже прямо сейчас идти загружаться.

Мы взяли первые попавшиеся сумки и потащились к выходу. У автобуса, который, действительно, стоял у самой входной двери, уже дежурил Рябушко и, принимая у всех багаж, затаскивал его в автобус. Там внутри ему помогал Дэн.

Но вот сумок и чемоданов осталось ровно столько, чтобы перенести их за один присест, после чего надо было запереть комнату и отдать ключи комендантше, которая находилась в нашем коридоре уже полчаса. Надо было сделать всего один рывок, и я уже видел, как некоторые из наших сдали ключи и уже навсегда уходили отсюда. А я всё стоял столбом около своих сумок и не мог сдвинуться с места. Ключи от комнаты нам сдавать было не надо, так как в 215-ой ещё на две ночи оставались Катя и Владик, но всё же…

— Дима! — позвал я Рудика, когда он собирался уже было пройти мимо меня. — Давай уйдем отсюда вместе, а то мне одному не хватит мужества. Только перед этим зайдём ещё раз в комнату, в нашу комнату… попрощаемся.

Рудик поставил сумки, и мы медленно зашли в 215-ую.

Взглядом, полным скорби и отчаяния, я обвёл родные стены. Я смотрел на них и думал, неужели мы здесь прожили два года, ведь это так много. Но пролетели они, как два мгновенья… два года…

— Прощай, моя любимая комната, — сказал я уже вслух, ещё раз озираясь по сторонам, — прощай, родная 215-ая, я тебя никогда не забуду. Никогда!

Я резко повернулся и быстро вышел в коридор. Рудик шёл следом.

Владик и Катя провожали нас тоже, поэтому в комнате никого не было. Я достал свой ключ и медленно закрыл дверь, щёлкнув замком.

— Прощай! — ещё раз тихо, почти про себя шепнул я двери и, взяв сумки, быстро пошёл прочь.

— Счастливого вам пути, ребята, — услышал я позади крик комендантши. — Вы оказались очень хорошими жильцами. Побольше бы таких, как вы!

— Прощайте друзья! — кричал Сони. — Я вас не забьюду!

— Счастливо, ребята! — похлопал меня по плечу Дэш.

А я шёл по коридору, не в силах обернуться, потому что не был уверен, что сдержусь и не побегу обратно…

Автобус закрыл дверь, и шофер включил мотор прогреться. Все уже давно расселись по свободным местам и, чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей, принялись разбираться в сумках. Я же, развернувшись на 180 градусов, смотрел только в одну точку — на ту часть автобусного окна, через которую сквозь пелену снега просматривалась часть общаги. Я смотрел на неё, не отрываясь, и не было на свете такой силы, которая могла бы помешать этому.

Не знаю, сколько это продолжалось — может быть, вечность, а может быть, миг, но автобус вдруг взревел, и общага начала от меня удаляться.

Боже! Что я пережил в тот момент! Только тогда я явно понял, что я теряю, теряю навсегда. Я вдруг почувствовал это настолько остро, что бессознательно сделал рывок вперёд, как будто хотел что-то удержать. Я готов был разорваться на куски, но ничего этим не мог изменить. Я понял, что свершилось что-то непоправимое, то, к чему уже не было дороги назад. И, не в силах что-либо сделать, я лишь бессвязно и тихо шептал: