Валерий Карышев - Москва тюремная

Захаров честно отмотал «пятеру» от звонка до звонка и, освободившись в июне 1985 года, вернулся в Москву в ореоле «правильного», «босяцкого» вора.

В то время столицу было не узнать. Новые свободы, обещанные перестройкой, демократизацией и гласностью, кружили головы, пьянили, как молодое вино, и даже самые закоренелые скептики поверили в скорые перемены. В разговорной речи появились непонятные слова: «брокер», «маклер», «биржа» «кооператив» и «рэкет», и Цируль, привыкший за свою лагерную жизнь к старой фене, долгое время не мог въехать в новую.

Обстановка выглядела непривычно новой, а потому непонятной. На какой-то миг опытный вор даже растерялся, что бывало с ним крайне редко. Иногда он даже ловил себя на мысли, что чувствует себя первоходом, впервые переступившим порог «хаты».

Как жить дальше, что делать, найдется ли ему место под голубым небом свободы?

Однако ответить на эти вопросы он смог, но не сразу.

Впрочем, вскоре все разрешилось. Лидеры столичного криминалитета, памятуя о заслугах и высоком ранге Цируля, сильно «подогрели» законника. Лавэ не транжирилось понапрасну: Захаров довольно быстро развернулся, вкладывая средства в подпольный водочный бизнес.

Вскоре столицу захлестнула волна наездов на бизнес-структуры. Модное в то время заграничное словцо «рэкетир» сменилось родным, угрюмым, но до боли знакомым: «бандит». Цируль, вовремя почувствовавший веяния времени, деятельно помогал «подниматься» первым московским ОПГ — «долгопе», то есть долгопрудненской, «орешкам», то есть ореховской, «пушкам», проходившим в эмвэдэшных разработках, как пушкинско-ивантеевская. (С последними уважаемого вора связывали совместные проекты по продаже в России колумбийского кокаина.) Но особое предпочтение он отдавал коптевской братве, лидер которой, Боря Ястреб, был его закадычным другом. Москвой и Подмосковьем дело не ограничивалось. География интересов расширялась, и уже к началу девяностых Паша приобрел стойкий авторитет в Казани. С подачи Захарова «казанцы» обосновались в небольшом провинциальном Волжске, что в Марий Эл, где вскоре прописался и сам Цируль (к Волжску у него было особое отношение — это был родной город его последней жены Розы). Местные коммерсанты буквально молились на пахана — мол, когда он приезжал в Марий Эл, бандитский беспредел сразу же пресекался.

А жизнь не стояла на месте — понятие «криминал» размывалось юридически, и порой даже самые опытные юристы терялись в объяснениях, что это такое.

Начало девяностых ознаменовалось новым веянием — так называемыми «финансовыми пирамидами». Ежедневно газеты и телевидение вворачивали в мозги населения слова «МММ», «Тибет» и «Хопер-инвест»; Леня Голубков стал национальным героем, побив популярность Штирлица и Василия Ивановича с Петькой, вместе взятых. Лохи послушно и с радостью понесли свои сбережения в приемные пункты. Расчетливый Цируль сразу же понял, что может сулить «фармазонство», то есть мошенничество, раскрученное через «ящик». Он не зарывался слишком высоко — по слухам, за многими «пирамидами» стояли влиятельные кремлевские чиновники. Цирулю было достаточно сравнительно небольшой, но уже раскрученной фирмы «ВиКо», владевшей автосалонами «Мерседес» и привлекавшей деньги населения. Уже позже выяснилось, что ее владелец, Виктор Коваль, тесно связанный с Цирулем, присвоил 29 миллиардов рублей...

Широкомасштабные финансовые аферы, за которыми стоял Павел Захаров, подняли авторитет пахана на недосягаемую высоту. Однако деньги никоим образом не изменили его отношения к «понятиям». Даже став очень богатым, Цируль, памятуя о том, что он все-таки карманный вор высокого ранга, иногда выходил на образцово-показательные «утренники» — под этим милым словом уркаганы обычно подразумевают карманные кражи денег и материальных ценностей у рассеянных граждан в общественном транспорте. Братва, приглашенная то ли для освидетельствования воровской доблести, то ли для подстраховки, давилась от хохота, видя, как подзабывший свои навыки «щипач» неуклюже пристраивается к карману очередной жертвы с заточенной в лезвие монеткой.

Как и подобает авторитетному жулику, законник охотно брал на себя роль третейского судьи, охотно разрешая споры братвы — кто прав, кто не прав, что есть беспредел, а что таковым не является. Он по-прежнему свято чтил «нэпманские» традиции, по которым истинному вору нельзя иметь собственности, работать на государство, даже жениться. Огромный коттедж в Жостове, построенный из «кремлевского» кирпича, был записан на родного брата Валентина, так же как и парк из одиннадцати автомобилей. Даже последняя любовь Роза — и та числилась женой брата.