Тони Хендра - Отец Джо

Отец — тоже. Он не поленился заполнить в трех экземплярах бесчисленные официальные бумажки — обычно отец на чем свет ругал такое занятие, — чтобы выхлопотать мне государственное пособие на учебу в Кембридже. Прошение было одобрено и помощь выделена. Для получения коей в кембриджском отделении «Вестминстер Банка» был открыт счет на мое имя. Так что отцу не придется платить за мое образование больше нескольких фунтов в год, которые начислялись по истечении первого учебного года, что тоже облегчало жизнь. Ну а поскольку никакого первого года не предполагалось, отец вообще не должен был потратить ни единого пенни.

Школу я закончил без радостных воплей или слезливых всхлипов; если я о чем и жалел, то совсем немного. Тихо, по-скромному отпраздновал восемнадцатилетие. Недели две я решил провести в семейном кругу. А чуть позже объявил о своем желании поехать на морское побережье в тесной компании друзей.

Ага, человек в шестьдесят, всего-то. На всю оставшуюся жизнь.

После столь мучительных ожиданий оставалось потерпеть всего ничего. Отец Джо не задавал мне щекотливых вопросов о колледже, а я не считал себя обязанным рассказывать ему. В конце концов, Христос завещал своим последователям, желавшим идти за ним: придется оставить отца и мать, брата и сестру, а также надежды и честолюбивые замыслы тех в отношении себя. Может статься, я причиню кому-то боль, но оправданием будет цель более значительная.

Однако дом Элред поинтересовался тем, как я сдал экзамены, и остался доволен хорошими результатами. Он хотел знать, достаточно ли я набрал баллов, чтобы поступить в Оксфорд или Кембридж. Но я готов был достойно ответить на такой щекотливый вопрос. В Оксфорде имелась община бенедиктинцев, называемая по имени святого Беннетта — в нее вступали монахи-студенты. Выпускники Даунсайда и Эмплфорта, этих частных католических школ, имевшие склонность продолжать обучение в привычной им среде, оказывались в общине святого Беннетта. Но происходило это только после того, как они давали обеты и становились монахами. Я высказался в том смысле, что мне следует пойти таким же путем. Видимо, дом Элред согласился с моими доводами — он больше ничего не сказал на эту тему.

Позже он передал через отца Джо свое пожелание о том, чтобы я перед принятием послушничества хорошенько все обдумал. Во времени меня не ограничивали — я мог размышлять несколько недель, месяц, а то и два. Пока же я повышал свое религиозное образование, посещал службы и помогал по хозяйству, к чему уже привык за то время, пока готовился стать членом общины.

Было лето, и мне нравилось работать на свежем воздухе. Я очень заинтересовался ранней историей бенедиктинцев, но до сих пор у меня не было ни времени, ни возможностей узнать о ней побольше. Теперь же я располагал и тем, и другим. Пусть у меня еще не было ни собственной кельи, ни черного монашеского одеяния, во всем остальном я ничем не отличался от полноправных членов общины.

Сомнения, досаждавшие мне с постоянством хронической болезни, отступили, да так, будто проиграли не только битву, а и всю войну. Тот год светлой радости, то райское время, которое у меня было, так и не вернулось, но теперь я знал, что мое романтическое увлечение монастырем было иллюзорно — восхитительная дымка, поднимающаяся над лугом, от которой к полудню не остается и следа. Теперь меня переполняла радость совсем иного свойства — не только от ощущения покоя в Квэре, но и от осознания того, что путешествие мое началось.

Грэм Грин в своем «Конце одного романа» написал, что счастье — забытье, в котором мы растворяемся, теряя индивидуальность; так оно и было. Мой статус не особенно изменился, но для меня это не имело никакого значения. В монастыре жизнь шла совсем иначе, нежели во внешнем мире. На этот раз мне показалось, что время в Квэре течет бесконечно.

Раньше я приезжал на несколько дней, самое большее, недель. В этот раз я мог измерять время своего пребывания в монастыре годами. Точнее, мне вообще не было нужды измерять его. Монахи мыслили не годами, а жизнями, не столетиями, а поколениями, не эрами, а периодами. Бенедиктинский пространственно-временной континуум преобладал sub specie aetemitatis: [34] С точки зрения вечности (лат.). альфа в омеге, в нашем начале — наш конец.

Самые первые службы дня — утреня и всенощная, часто читаемые в то самое время, как рассветные лучи освещают неф, — всегда побуждали меня задуматься об этом. Из рассвета в рассвет каждый монах вставал со своей измятой кровати, и вместе они представляли собой организм гораздо более мощный, чем сумма его отдельных частей, вновь собранных для работы над ежедневной задачей общины. Шестьдесят с лишним мужчин, трудовой ресурс молитвы, перемещались из своих жилищ к рабочему месту и принимались за утренние дела; эти умелые, опытные работники расчехляли внушительных размеров двигатель — молитвенное песнопение — заводили его, добавляли мощность и подзаряжали самый сердечник безмятежной осмысленностью.