Тони Хендра - Отец Джо

И той же самой ночью, в самом конце весны, когда теплый воздух был напоен благоуханиями, когда до дня шестнадцатилетия оставалось всего несколько недель, моя вселенная лишилась точки опоры.

Комнату я делил с младшим братом. У него была верхняя кровать, у меня — нижняя. Брат ложился гораздо раньше меня, но я не желал, чтобы родные знали о моей личной жизни слишком много — к примеру, что я имею обыкновение перед отходом ко сну читать повечерие. Даже для восьмилетнего пацана, а может, именно для восьмилетнего пацана, такое оружие стало бы огромным соблазном. Я творил свои молитвы молча, при свете фонарика.

Лучшей частью повечерия был заключительный гимн в честь Девы Марии, который менялся в течение года, но в конце мая звучал восхитительной молитвой одиннадцатого века под названием «Славься, Царица!» — кстати, любимая молитва отца Джо; я читал ее наизусть. Конечно, я бы предпочел читать молитву вслух и нараспев, но приходилось распевать в уме, закрыв глаза и воображая себя в сумрачных хорах Квэра, в окружении умиротворенных людей, к которым я так стремился.

В этот вечер я, как обычно, выключил фонарик, опустился на колени и пропел гимн; потом еще некоторое время постоял, представляя себя юным послушником в аббатской церкви — как я тушу огни, как братья расходятся по своим кельям. И вот церковь пустеет, в ней становится темным-темно, только еле заметно мерцает красный огонек в алтарной части.

Был теплый весенний вечер, но внезапно в мою комнату и мое сердце ворвался порыв холодного ветра, и меня пронзил животный страх — казалось, какие-то неодолимые силы теснятся вокруг и вот-вот набросятся. Я инстинктивно начал молиться об обретении силы или защиты, как вдруг почувствовал, что падаю — будто в лифте с обрезанными тросами, который все стремительней несется в черноту шахты. Я открыл глаза, но падение продолжалось, даже ускорилось — я проваливался в бездонную пучину, темные стены проносились мимо, и я чувствовал, как мою веру отрывает от меня воздушным потоком — я как будто оказался отброшенным от спасительных бойниц.

Зажмурившись, пытаясь хоть как-то остановить падение, я отчаянно взмолился: «Господи, помоги! Замедли падение, сотвори чудо!» Однако ни помощи, ни чуда не последовало: я со свистом устремлялся все ниже и ниже и в то же время видел себя сверху, как это бывает в кошмарном сне — я падал сквозь себя, выпадал из собственной души, все равно никогда не существовавшей, погружался на невообразимую глубину, ниже твердых пород веры и истины, в холодное и мертвое безвоздушное пространство вечности и небытия, туда, где нет ни Бога, ни Христа, ни веры, ни надежды, ни спасения — нет, и никогда уже не будет.

Наконец, падение прекратилось. Я открыл глаза. Вокруг — все та же комната. Слышно было, как тихо посапывает брат.

Значит, это не было кошмарным сном. Ужас, агония утраты, сжигавшая изнутри, чувство крайней опустошенности были настоящими, холодными и твердыми на ощупь. Я обливался потом, меня била дрожь, щеки были мокрыми от слез.

И все же я изо всех сил постарался проснуться — вдруг это один из тех самых снов во сне, когда просыпаешься от того, что просыпаешься. Но нет, я не спал, и меня окружала реальность, новая реальность из ничего, и, что еще хуже, в этой новой реальности я продолжал существовать.

На ум мне пришло ужасное слово, оно эхом отозвалось в окружающей тьме: отчаяние. «Ты впал в отчаяние. Ты проклят. Отчаяние — непростительный грех».

Я молил тьму вернуть мне мою веру. Но тьма безмолвствовала В ней не было никого, кто бы откликнулся на мой призыв. Какой-то замкнутый круг — молиться в никуда о вере в ничто. И я попал в этот круг, мне не выбраться из него.

Я остался один. Никогда еще я не ощущал такого одиночества, одиночества вселенского, одиночества в своей вселенной; меня не отпускало жуткое подозрение в собственном не-существовании. Я испугался еще больше.

Однако вмешалась логика; чтобы задаться вопросом «А существую ли я?», нужно в самом деле существовать. Но я еще больше пал духом, вспомнив о том, что буду существовать дольше самого себя и своей жизни, что существование мое не кончится со смертью, а продлится в вечности, ограниченное небытием Бога, заключенное в темницу самого себя без права досрочного освобождения.

Кто или что бы там ни украло мою вечную свободу, вместе с ней оно украло и мою мечту стать монахом. При падении она тоже разбилась — осколки уплывали в необозримом пространстве, их было уже не достать. Я осознал потерю мгновенно, и она отозвалась во мне щемящей тоской — как будто на глазах у меня убили самого дорогого человека, еще секунду назад полного жизни и такого реального, а теперь молчаливого и безжизненного. Кто совершил эту жестокую бессмысленность? Может, я? Может, я сам виноват в собственном разрушении?