Тони Хендра - Отец Джо

Лили в противоположность этим дебелым красоткам прямо с обложки альбома Флитвуда Мака была стройной, миниатюрной, в ней было столько обольстительности, происходившей от знаменитой манеры держаться, которой француженок учат с шести лет: ходить с книгой на голове, держать спину и плечи прямо, живот подтягивать, а ягодицы выпячивать назад. Та самая поза при которой брошенный через плечико взгляд растапливает сердце, то самое искусство сделать так, чтобы вид одной только спины уже возбудил в мужчине нескромные фантазии.

Личико Лили также было хорошеньким, с изящными чертами, она вполне могла сойти за маленькую шалунью, если бы не нос, немного выдававшийся. Так бывало со многими женщинами, в которых я влюблялся и со всеми, которых любил — в начале отношений я ничего не замечал, но позднее, в минуты гнева или отчуждения, нос вдруг вырастал до нелепых размеров.

Что же до моего собственного носа, то спешу заметить — в нем нет ничего примечательного.

Чем больше я задумывался о явной привлекательности миссис Бутл, тем больше эта мысль перекрывала все остальные. Но поскольку Лили не разожгла во мне животного желания, я решил, что эта любовь — чувство хорошее и чистое, если его вообще можно назвать любовью. Хотя чем же еще это могло быть, если тебе четырнадцать и тебя целует красивая взрослая женщина?

Следующим утром, бурля высокооктановой смесью дикого восторга и невероятного страха из-за того, что мог все совершенно неправильно понять, я объявился у трейлера закончить с дровами. Бена не было, но Лили в ожидании меня стояла на ступеньках, закрываясь ребенком в руках. Выглядела она совсем не так, как вчера — прямо хозяюшка, говорливая, приветливая, чувствующая за собой вину.

— Послушай, Ежик, ты уж прости меня за вчерашнее. Я… мы не должны были так поступать. Но… но… так вышло. Я надеюсь, ты простишь меня, да и Господь тоже. Понимаю, ты хочешь закончить работу… Но, может, зайдешь на минутку?

Свободной рукой Лили взяла меня за руку — наши пальцы переплелись — ослепительно улыбнулась и втащила внутрь.

Мы сели друг против друга за стол, тот самый, у которого в мою бессмертную душу вколачивали столько моральных установок, однако, по всей видимости, впустую. В отсутствие Бена Лили сама взяла наставнический тон.

— Понимаешь, Ежик, бывает, нас захлестывает какая-то волна, но мы не должны поддаваться ей. Мне кажется, что даже сейчас, когда мы просто обсуждаем случившееся, эта волна может снова накрыть нас, и с виду безобидный разговор окажется греховным.

Я послушно кивнул, в высшей степени разочарованный.

— Когда мы вдвоем, может произойти грех, так что пока лучше не оставаться наедине — пусть волна схлынет. Ежик, миленький мой, ты ведь понимаешь, да? Ну, а теперь, думаю, тебе лучше в самом деле заняться дровами.

Она встала, да так и осталась стоять. В ее широко распахнутых глазах было столько трагизма; она нарочито, как в опере, покачала головой.

— Ах, любовь моя!

И, подбежав, обняла мою голову и прижала к себе.

— Нет, я не могу устоять! Будь что будет!

Я встал, на этот раз во всеоружии. Зажмурившись, я поцеловал Лили, с усердием впиваясь ей в губы в подражание Виктору Мэтьюру, Бёрту Ланкастеру, Стюарту Грейнджеру и Эрролу Флинну, у которых это так хорошо получалось.

Она спрятала лицо у меня на груди, всхлипывая:

— Я люблю тебя, люблю, люблю… Я хочу обычной, земной любви! Уходи, не то я совершу какое-нибудь безрассудство, что-нибудь непростительное!

И я ушел, купаясь в чудесном сиянии любви. Я был влюблен. Она была моей возлюбленной, а я — ее. Может, даже Неподражаемым Возлюбленным. Любовная сцена прошла на ура. Любовь — штука отличная, и я принимал в ней самое непосредственное участие.

И она была хороша такой, какой была. Одна и та же сцена с небольшими вариациями повторялась месяцами. Нам в самом деле не о чем было говорить, кроме как о своей влюбленности, о ее трагичности и о том, что нам не следует говорить об этом наедине, что в конце концов заводило одного из нас: сначала ее, но потом, когда мне удалось попасть в ритм, то и меня — я всегда хотел перейти к поцелуям как можно быстрее. Что означало конец, поскольку она распалялась, сходила с ума от желания или чего-то там еще в духе мелодрамы, и я, усталый и опустошенный, был вынужден брести вверх по улице в свете зимней луны, раздираемый смутными ощущениями тепла, гордости и восторга своей взрослостью. Закончить с дровами мне так и не удавалось.