Тони Хендра - Отец Джо

Насколько я понял, реформаторы, возглавившие Церковь после Второго Вселенского Собора — в большинстве своем мои ровесники или чуть старше, — с легкостью поддались одному из самых страшных пороков нашего поколения, выросшего среди обломков Второй мировой войны: они осознанно пренебрегли чувством истории.

Я хоть в реформах и не участвовал, и сам был не без греха. Как и мои ровесники, я годами покупался на то, что шло гораздо дальше достойной порицания сентенции Генри Форда о том, что «история — это вздор». По нашей версии, история была не просто вздором, она была подозреваемым, врагом, неисправимым злом, вместилищем вечных неудач, убийственных заблуждений и страшных образцов для подражания. Именно в истории имели место всевозможные ошибки, именно там были совершены бесчинства — теперь-то мы уж знали. История осталась в прошлом, а мы родились вновь для Единственно Истинной Веры, и лишь перемены, благословляя все новое и теперешнее, вели к спасению.

В этом был наглядный урок, шедший гораздо дальше того хаоса, в который оказалась ввергнута Церковь. Отказ от обширного культурного наследия предков ради некоей современной теории был не просто самонадеянностью; это было массовым убийством, совершенным посмертно. Из подобного хода рассуждений и возникает геноцид. Массы — пусть даже они и мертвы — с их жалкими, ничтожными жизнями не идут ни в какое сравнение с великой целью, которая вот она, у нас перед глазами. А значит, сбросить их со счетов. Они никогда не существовали.

Один из непосредственных примеров этих «реформ» можно было наблюдать в церковных хорах аббатства. Если взрастить молодое поколение в презрении к истории, особенно истории собственной Церкви, очень скоро останется всего треть монахов, старых пердунов или молодых чудаков, которым просто-напросто нравится петь лишенные напевности тысячелетние гимны и следовать не имеющему силы, отрицающему самого себя полуторатысячелетнему Уставу.

Квэр не менялся — его меняли. Но зачем? Что, черт возьми, было в нем не так? Если серьезно: раз он распадается уже сейчас, выживет ли вообще?

Я высказал свои опасения отцу Джо. Он был гораздо менее озабочен тем, что мне показалось катастрофой.

— Люди непрерывно меняют себя и свой мир, дорогой мой. Очень немногие перемены в самом деле новы. Скорее, мы путаем понятия перемены и новизны. То, что в самом деле ново, никогда не меняется.

— Почтенный предок, вы говорите загадками.

— Мир боготворит новизну определенного вида. Люди только и говорят, что о новой машине, новом напитке, новой п-п-пьесе или доме… Но ведь все это вещи не новые, правда? Они начинают стареть с того самого момента, как их приобретаешь. Новизна не в материальных вещах. Она внутри нас самих. Истинно новое — то, что ново в вечности. Это ты, я, мы… Каждое утро твоей жизни и каждый ее вечер, каждое мгновение новы. Ты никогда не жил в этот момент и никогда не будешь жить. В этом смысле новое также означает и вечное.

— И если перемены не становятся источником такого вот нового, — продолжал отец Джо, — они бессмысленны, они предпринимаются ради самих перемен. Конечно же, время от времени необходимо очищаться от вредных привычек, от мертвой древесины, от изживших себя обычаев, воспринимая новое. Необходимо вернуть Церковь к ее основам.

Но это совсем не означает фундаментализм, вечный зуд всех реформаторов смести все и вся и вернуться, к «началам» — в случае с ватиканскими реформаторами, к «ранней Церкви». Мудрость, духовность и святость, о которой ранняя Церковь и помыслить не могла, были обретены уже по дороге ко дню сегодняшнему. Их также необходимо сохранить.

Именно дубы помогли мне понять ход мысли отца Джо.

Осенью 1987-го, годом раньше, по Англии и западной части Европы промчались жуткие ураганы. Они нагрянули с Атлантики и принесли с собой большие разрушения, затронув и великолепные лесные массивы. Вековые дубравы Квэра теперь выглядели так, будто попали под «ковровую бомбежку». Могучие деревья повалились друг на друга, напоминая гигантское гнездо из искривленных стволов и веток. Неспокойное серое море теперь виднелось повсюду через просветы в паутине мертвых сучьев. Линия горизонта из величественных дубов, волнистые очертания их крон, летом сливавшихся в величавое серебристо-зеленое облако, необъятных размеров алтарная перегородка, радовавшая изящной вязью зимой — все это исчезло навечно. Но что значит «навечно»?

Дубы стояли здесь восемь столетий назад, когда аббатство Квэр находилось еще у подножия холма. Кое-какие деревья наверняка были внуками тех, что росли в этих местах и раньше. Дети и внуки тех деревьев, что высоко вздымались посреди учиненной расправы, проклюнутся из семян и прорастут. Дубы Квэра останутся на месте — такие же крепкие, надежные, вселяющие уверенность — и никуда не денутся еще долго после того, как перестану существовать я, когда печальные, жестокие, бессмысленные и смехотворные эксперименты двадцатого века останутся только в виде примечаний, а там и вовсе исчезнут. Пали же те деревья, чьи корни не проникли достаточно глубоко под землю или укоренились глубоко в земле предательской.