Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

– Я никогда ни о чем не жалею. Шо сделано, то сделано. А с тобой бы мы сработались. Я б тебе полную свободу. Ты бы геологов вот так держал, – он показал кулак, – а я всех остальных. Ото была б ладная упряжка и полный дуэт.

– Насчет Болотного это серьезно? – озадаченно спросил Князев. – Начальником партии будете?

– А шо ты так удивился? Очень даже возможно и вполне вероятно.

– Знал бы – не открывал…

Не задевали Дмитрия Дмитрича ни насмешки Князева, ни пренебрежительный его тон, а эти слова задели. Он задышал тяжело, недобро, качнулся вперед, но сдержал что-то в себе и молча вышел.

В один из розовых от солнца и тумана январских дней Князева позвали к телефону, и он услышал знакомый, хоть и призабытый, радостный и взволнованный голос:

– Андрей Александрович! Здравствуйте! Это я.

– Володька, что ли?! – закричал Князев. – Ты откуда звонишь? Из Красноярска?

– Да нет! Мы уже прилетели. Здесь, в аэропорту.

– Ну, елки, жди меня. Я сейчас буду!

Выездной у крыльца не оказалось – начальство укатило куда-то. Оставалось надеяться, что подвернется какой-нибудь транспорт на месте. Лучше бы, конечно, пригнать для Володьки и особенно для его молодой жены (интересно, какая она?) собачью упряжку, да где их сейчас найдешь, собачек? Все на работе.

Князев быстро шагал по разъезженной дороге, отгораживался поднятым воротником от колючего хиуса (хорошо, что обратно будет в спину дуть), рисовал себе встречу, которая через несколько минут произойдет, и в душе был нежданный праздник. Потом радость его чуть поубавилась – вспомнил, что дома грязь, запустение, даже постель не прибрана. Ну ничего. Не везти же их в общежитие.

Вот и аэропорт – двухэтажное бревенчатое здание со шпилем. Князев вбежал на крыльцо, потянул на себя одну дверь, толкнул другую. В зале пусто, один-единственный человек стоял у окна спиной к свету, и это был Матусевич. Они пошли навстречу, посредине зала потискали друг другу руки. Князев повернул его за плечи к свету, разглядывая поднятое к нему тонкое, подростковое лицо. Матусевич смущенно улыбался, а глаза так и сияли. Князев порывисто обнял его, прижал, похлопал по спине.

– Где же Дюк? – спросил Матусевич.

– А жена твоя где?

Матусевич глянул в сторону. В закутке между тамбуром и черной голландкой сидела на двух составленных рядом чемоданах молодая женщина в меховой шапочке с длинными ушами. Сидела чуть напряженно, пряменько, по-девичьи уютно сложив на коленях руки в красных варежках. Сидела и слегка улыбалась.

Князев шагнул к ней, еще издали поздоровался.

– Я вас таким и представляла. Большим. – Голос у нее был низкий, она чуть грассировала. Встала, протянула Князеву руку.

– Здравствуйте, Андрей Александрович. Меня зовут Лариса.

Малого росточка, под стать Володьке, нос, пожалуй, чуть великоват, узкий, волевой подбородок, прямые тонкие брови, темные глаза, асимметричный рот… Лицом старше Володьки… Ни красавица, ни дурнушка – рядовой товарищ.

Ревнивый этот мужской осмотр длился не более секунды, но в глазах Ларисы промелькнула тень обиды. Князев понял, что она прочла его выводы насчет своей внешности, и взял фальшивый, развязный тон:

– Рад познакомиться, молодцы, что приехали. Ну-ка встаньте рядом, погляжу на Володю Матусевича в роли мужа. Ранние браки – счастливые браки или, как говорит Коля Лобанов, «пораньше сядешь – пораньше выпустят»…

– Он здесь? – быстро спросил Матусевич.

Князев начал подробно объяснять, что Лобанов сейчас пребывает на Курейке в горном отряде, а в апреле поедет на весновку под началом одного недоучившегося молодого специалиста…

– Ну, об этом у нас еще будет время поговорить, а сейчас давайте двигать. Где ваш багаж?

– А вот он. – Матусевич кивнул на чемоданы.

– Милые вы мои! – только и сказал Князев и облегченно засмеялся, ибо все стало на свои места: к нему приехали два молодых идиотика в полузимних пальтишках и городской обувке, и он должен о них позаботиться.

– Пошли, – сказал он и взялся за чемоданы, не обращая внимания на протесты Матусевича. – Предложи руку молодой жене.

Они спустились с крыльца, а тут как раз в сторону поселка бежала порожняя лошадка. Сели в притрушенные сеном розвальни, Матусевич укутал Ларисе ноги сеном и что-то негромко сказал ей, а она, прикрывая варежкой нос, молча глядела мимо обындевевшего лошадиного крупа вперед, на выплывающий из тумана порядок черных, утонувших в снегу изб.