Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

Такие мнения высказывали сотрудники, а Князев слушал, кивал. Все правильно. Лучший способ завоевать расположение подчиненных – добиться для них премии. Дескать, раньше не получали, без меня, а теперь – пожалуйста. Вот я какой, дескать. Впрочем, как бы там ни было, премия – это хорошо.

– Уже и приказ есть? – спросил он.

Еще нет, но скоро будет. Бухгалтер говорит, что деньги уже поступили. А еще говорит, что теперь, при новой системе оплаты, каждый квартал должны премию получать. Миллионерами станем.

– Значит, будем тянуться, -сказал Князев,- Игорь, я бы уже подыскивал место для гаража. А чета Афониных к концу договора обеспечит себя до глубокой старости.

Игорь Фишман, который мечтал об автомашине, зарделся, а Таня Афонина промолвила с легкой завистью:

– Вас, Александрович, все равно не переплюнешь.

По нынешним понятиям, Князев действительно был человеком состоятельным, получал сто процентов полярки. И хотя помогал матери, сестрам и себе ни в чем не отказывал, половину зарплаты все равно некуда было девать.

Случалось, что кто-нибудь из экспедиционных срочно рассчитывается, а денег на счету нет. Главбух к Князеву – выручай. Тот снимает с книжки нужную сумму, отдает кассиру. Потом долг с благодарностью погашают. В конторе было еще несколько «богачей», но главбух почему-то облюбовал Князева – холостяк, хозяин себе и своим денежкам.

На Севере, как известно, счет ведут по-крупному: сто рублей не деньги, сто километров не расстояние. Допустим, кончились у человека на курорте отпускные, и он на последний рубль телеграфирует родной бухгалтерии: «Вышлите пятьсот». И что, не вышлют? Вышлют, притом немедленно, телеграфом. Не каждому, конечно, да ведь не каждый и попросит.

Словом, таких, чтоб тянули от аванса до зарплаты, в экспедиции не было. И все же премии обрадовались все.

– А вообще как дела? – спросил Князев у своих камеральщиков, имея в виду дела производственные.

Словно бы ветерок смущения пронесся, дохнул и пропал, и воцарилось какое-то искусственное возбуждение. Наперебой кинулись отчитываться, показывать – все у всех в полном порядке, за десять дней отчет продвинулся значительно, стремительно, скачкообразно. Вот, пожалуйста, проверьте. Навалили перед ним ворох бумаг, карт, и глаза у всех были честные, невинные. И Князев понял: что-то стряслось.

– Такое впечатление, что мне надо почаще ездить в командировки, – сказал он. – Глядишь, и управимся с отчетом на месяц раньше. – Он обвел всех взглядом, задержался на Афонине, своем заместителе. – Чего-то вы не договариваете… Случилось что-то? Борис Иванович!

Афонин, опустив глаза, сказал:

– В твое отсутствие Арсентьев усиленно интересовался при каких обстоятельствах нашли руду. Те самые коренные выходы. Меня вызывал…

«Вот оно что, – подумал Князев. – Столько времени прошло, а он, значит, не забыл. Ну, что ж, рано или поздно это должно было всплыть. Теперь уже не страшно. Дело сделано, руда найдена, проект поисковой разведки утвержден. Теперь пусть докапывается».

– Вызывал, значит? – спросил Князев, чтобы не молчать. – Ну, а ты что?

– А что я? Я в другом отряде работал – так ему и сказал.

– И что же? На том разговор и закончился?

– Со мной – да, но он потом еще Илью вызывал. Из твоего отряда только он один остался… ну, свидетелем.

Князев повернул голову к Высотину, тот с готовностью подтвердил, пряча улыбку:

– Борису Ивановичу было труднее, его первого вызвали, ну а мне он успел шепнуть, в чем дело, и я, не моргнув глазом и, как выражался мой напарник Тапочкин, не дрогнув ни единым мускулом, сказал, что рудопроявление открыто в двухдневном рекогносцировочном маршруте. Так, как сказано в вашей докладной и задокументировано в полевой книжке.

– Ясно… – Князев присел на краешек своего стола, побарабанил пальцами по столешнице. – Что бы все это значило?

– Может быть, оформляются документы на премию за месторождение?

Это Фишман спросил, и непонятно было, шутит он или на полном серьезе предполагает такую возможность.

– Премия, говоришь? Как бы наоборот не вышло… Какие еще будут мнения?

– Чего йето… йето… голову ломать? Придет время – йето… узнаем.

Сонюшкин обвел всех взглядом, и на его лице было написано: «Тут и сомневаться нечего – все со временем узнаем!»

Ребятам казалось, что это не всерьез, не взаправду, что в последний момент можно обратить все в шутку, свести к мировой «через Первый магазин» или вовсе по-детски крикнуть: «Чур-чуров, не игров!» И никак не могли они взять в толк, что Николай Васильевич Арсентьев ни шутить, ни тем более играть с ними не собирается.