Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

– Кто это? – воскликнул он. – Илья, ты?

– М-м-м… – послышалось справа. – М-м-м… О-о-ох…

Заблоцкий рванул свой полог, полог Костюка и почувствовал кислый запах рвоты.

– Петро, что с тобой?

– О-о-ох, – выдохнул Костюк, – …ло-о-о-хо… М-м-м…

Не зная, что делать, Заблоцкий взял его за руку, отыскивая пульс, но пульса нигде не было, он испугался и потрогал лоб. Лоб был горячий и влажный. Заблоцкий сложил вместе две спички и зажег. Костюк был бледен, коротко и часто дышал, под закрытыми веками резко обозначились тени.

– Эй, ребята! – позвал Заблоцкий. – Ребята, слышите?

Никто его не слышал, в эти часы их пушкой не добудишься. Путаясь в марле, Заблоцкий соскочил с нар и в одних трусах поспешил в палатку Князева.

– Александрович, проснитесь! Андрей Александрович!

Сквозь полог он нащупал его плечо и легонько толкнул. Князев сразу сел, хрипло спросил:

– Кто здесь?

– Вставайте! Костюк заболел!

– Этого еще не хватало! – Князев быстро одевался. – Нашел время…

От слепящего света фонарика Костюк слабо шевельнулся, приоткрыл мутный глаз.

– Что с тобой? – мягко спросил Князев. – Ты что-нибудь съел?

Костюк отрицательно качнул головой.

– Болит где-нибудь? – допытывался Князев. – Где болит?

– …лит …ивот, …печет…

– Черт его знает, – нерешительно пробормотал Князев и посмотрел на Заблоцкого. – А где болит? Где?

Он осторожно перевернул Костюка на спину и надавил с правой стороны живота.

– Здесь болит?

Костюк дернулся и застонал.

– А здесь?

– Ой! М-м-м…

– Ничего, ничего, – успокоительно сказал Князев. – Я сейчас дам таблетку, и все пройдет. Это от грубой пищи. Меня самого однажды скрутило, целый день ничего не ел, а вечером миску «бронебойки» умял, и скрутило. Сейчас принесу таблетку, проглоти и постарайся уснуть… Завтрак мы сами сготовим, отдыхай…

Костюк выпил лекарство и отвернулся к стенке. Князев осторожно опустил полог, выбрался из палатки. Густо-серое небо на востоке светлело, оттеняя застывшие узорчатые зубцы близкого леса. По косе стлался невидимый вблизи туман, густел в отдалении, и лагерь казался пленником зыбкой белесой мглы.

– Что вы скажете? – тихо спросил Заблоцкий.

– Не знаю.

– Думаете, что-то серьезное?

– Подождем до вечера… – Князев поежился, засунул руки в карман.

– Не положить ли ему грелку?

– Пожалуй… Нагрейте воду, я сейчас свою подушку принесу.

Заблоцкий разжег костер, повесил большой закопченный чайник и протянул к огню руки. Зубы его выбивали частую дробь, он не мог понять – от холода или от волнения, и жался к костру всем телом. На войне как на войне, думал он. Здесь надо быть совершенно здоровым. В городе в таких случаях вызывают «Скорую помощь». Так просто: снял трубку, набрал 03, даже монетки не надо… А я сейчас налью кипяток в резиновую подушку, и получится грелка…

Подошел Князев, подсел к костру. Помолчав, сказал:

– Нельзя ему грелку. Вдруг аппендицит.

– Как же быть? – испуганно спросил Заблоцкий. Князев пожал плечами, прислушался.

– Взгляните, как он там.

Заблоцкий сходил в палатку и тут же вернулся.

– Тихо. Кажется, заснул.

– Ну и отлично. Сообразите что-нибудь на завтрак, а я еще минут сорок вздремну.

– Надо бы кому-то с ним остаться, – сказал Заблоцкий.

– Обязательно. Вы и останетесь.

– Я? А как же вы?

– Ого! – Князев усмехнулся. – Думаете, мне первый раз одному маршрутить?

– Предложили бы кому-нибудь из горняков!

– Зачем, – сказал Князев, – у них работа. Я и один управлюсь.

Тайга встретила его непролазной порослью тальника, а когда он продрался сквозь нее, – сырой тишиной редкого чернолесья, узкоплечими елями, лиственницами, комариным пением. Князев быстро шел вперед, никого не поджидал, деревья расступались перед ним. Он разговаривал с тайгой, и тайга была отличным собеседником, слушала и кивала в ответ. Все заботы и неприятности сразу забылись, и никто ни словом, ни видом не напоминал о них. Князев чувствовал пьянящую отрешенность от всего земного, какую-то огромную бесконечную свободу, ощущение которой приходит только наедине с природой.

Поднимаясь по склону плато, он видел, как ширятся горизонты, и простор, который открылся ему на вершине, не имел предела. Опершись на молоток, он долго и неподвижно стоял на скале, озирая свои владения. Он был один во всем мире и никого не боялся.

Это чувство не покидало его весь остаток дня. Лишь выйдя к Тымере и повернув в сторону лагеря, Князев помрачнел, даже шаг сбавил. Что-то подсказывало, что он идет навстречу неприятностям, и предчувствия его не обманули.