Николай Крыщук - Кругами рая

– Убил бы! Не наотдыхался еще на нарах? Ладно, давай выпьем мировую. Я ведь тебя люблю по-своему. И потом, ты мне вроде как папа теперь. Папа, за что сидел-то?

– Такие вопросы человеку не задают, – отвечал Анисьич.

Из комнаты донесся голос проснувшейся или вовсе не спавшей Тамары Ильиничны:

– Евгений, перестань задавать свои циничные вопросы. Устал человек.

– Пойду освежусь, так сказать, – пробормотал Анисьич и, благодаря подоспевшей защите, по праву обиженного, тяжело покинул веранду.

– Освежится он. Как в парикмахерской: «Вас освежить или так пошпенделяете?» Интересно, что же в моем вопросе циничного, Тамара Ильинична? А если он человека убил?

– Всякое в жизни бывает. Надо быть очень злым, чтобы все время напоминать человеку о его вине. Ты-то всех помнишь, кого убил?

– Тамара Ильинична, вы бредите. Говорил, не надо после водки снотворное пить. Я, пожалуй, тоже пойду. Освежусь. Так сказать.

УТРО СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ. АЛЕКСЕЙ УКАЛЫВАЕТСЯ О КАКТУС И, ПРЕОДОЛЕВАЯ СОН РАЗУМА, ИДЕТ ТУДА, ГДЕ ЕЩЕ НЕ БЫЛ. ТРЕТЬЕ ЯВЛЕНИЕ ГРИНИ

Было без пятнадцати пять, когда Алексей стал одеваться. Марина тут же вскочила и накинула халатик с зеркальными пуговицами, которые, казалось, прекратили свою ночную трансляцию.

Сторона была не солнечная, в полутьме он долго искал рубашку. Та накрыла собой кактус, стоявший около компьютера. Алексей не помнил о кактусе, укололся и замахал рукой, запричитал:

– Ах ты, блин!.. Пирог, торт, пицца, сельдерей, укроп, петрушка, самогон, мак, махорка, лук, порей, бигуди… Марш!

– Ты что? – прервала его Марина.

– О кактус твой укололся! – сказал Алексей.

– Я понимаю. А слова-то?..

– Ругаться не люблю. И отец всегда говорил, что утром надо подниматься в хорошем настроении.

– А я уж испугалась, что у тебя что-то с головкой приключилось.

Алексея подмывало сказать: «Головка знаешь у чего бывает?»

– Дай я тебе кровь высосу.

– Не надо. – Алексей вырвал руку.

– Кактус я специально поставила к компьютеру. Он здесь хорошо растет и излучение на себя оттягивает.

– Вот и пусть стоит. Так держать, старик!

– Бедненький. Дай пальчик поцелую, жадина.

– Ты знаешь, когда я был вегетарианцем…

– И долго ты был вегетарианцем?

Спать не хотелось, домой не хотелось. Алексей пошел в ту сторону поселка, где еще не был.

Шлак отсырел за ночь, и Алексею казалось, что кто-то старенький и ранний завтракал в такт его шагам на одной из этих веранд полезным редисом. Сегодня и ему предстояло топить углем.

Последний раз Алексей занимался этим в армии, когда нес караульную службу в буфете части. Собственно, служба в том и состояла, чтобы с ночи раскочегарить печку. Безутешное, надо сказать, дело. Пробуждает мысль о тщете коммунистического труда, который полностью уходит на самовоспроизводство жизни. Многие с тяготой этой мысли не справлялись. Были случаи самоубийства и беспорядочной пальбы по вчерашним товарищам. Алексей читал между загрузками печи Зощенко и этим только усугублял положение – неприятная, ненатуральная получалась компания.

– Я не молод, не свеж, не влюблен, – напевал он, сворачивая с дорожки на дорожку. И через минуту снова: – Я не молод, не свеж, не влюблен… – никак не мог съехать с мотивчика, что свидетельствовало о продолжающемся сне разума.

Поселок разрастался и напоминал уже окраины городка: кольцо автобусного маршрута, проходящего по Приморскому шоссе, домик с надписью «Шиномонтаж», магазинчики, около которых спали, свернувшись калачиком, собаки и разгуливали пыльные куры, ветеринарная клиника. Навстречу под присмотром мальчика с палкой прошло грозное стадо коров, оставляя после себя солнечные клубы. Из клубов появилось вдруг голое, стеклянное здание Дома культуры с февральским козырьком крыши и законсервированным сумраком внутри, в котором, должно быть, плавали рыбы.

Цивилизация все больше прорастала сквозь почти пасторальный пейзаж, и в Алексея возвращалась привычная тревога. Он проверил рукой прическу и, обреченный на легкую, городскую уже походку, пошел дальше.

Впереди послышалась кафе-закусочная музыка колеса обозрения.

«Интересно, с кем Марина прижила Ксюшу?» – подумал Алексей. Неужели Ксюша – плод пылкой, неизвестной ему любви? Но тогда она пылала где-то рядом, а он не заметил?