Николай Крыщук - Кругами рая

Книжные переплеты – достойное занятие непритязательного ума. И этим ремеслом овладею. Я буду много есть, буду толстым, и все решат, что я добрый. Так оно и будет. И если мимо меня пройдет серьезно задумавшийся о жизни человек с дрелью, я подарю ему морковку и улыбнусь.

Я полюблю накачивать шины незадачливым велосипедистам за просто так. Стану незаменимым перебирателем гречки у родных. Отважусь попросить руку принцессы и получу отказ. Все окрестные пьяницы будут моими лучшими друзьями, хотя в следующей жизни я не буду пить.

Я стану неформальным мэром города и никогда про это не узнаю. В сорок лет побегу за бабочкой, и упаду, и сломаю ногу, и меня все будут жалеть. Моя мама переживет меня, а жена будет смотреть в рот, как дантист. О детях я уже не говорю.

А друзья! Я забыл о друзьях. У каждого я буду проводить один день в году, и этот день будет помечен у них в календаре. Потому что я буду незаменимый исповедник детей и превосходный рассказчик.

Мы непременно встретимся в будущей жизни. Я буду покачиваться на арбузных корках, типа стареющий скейтист. Ты подплывешь, типа нервная байдарка. И, конечно, спросишь по-английски, оглядываясь неопределенно:

– Как вам это нравится?

А я, конечно, отвечу по-французски, широко улыбаясь:

– Для вас все бесплатно.

АЛЕКСЕЙ ВСТРЕЧАЕТ ЧЕЛОВЕКА ВСЕЛЕННОЙ, ДАРИТ КСЮШЕ КУСТ ВЕРЕСКА, ПЫТАЕТСЯ НАЙТИ ОБЩИЙ ЯЗЫК С «ДИКИМ РЕБЕНКОМ», ПРИЗНАЕТСЯ В НЕЛЮБВИ К ТЕАТРУ И В КОНЦЕ КОНЦОВ ПАДАЕТ БЕЗ СИЛ

В мыслях об отце Алексей не сразу заметил, что между пустующими летними корпусами и сторонящимися друг друга мачтовыми соснами слоняется небольшого роста мужичок в цветной вязаной курточке на молнии. Казалось, хозяин с курткой были одного возраста, давно успели подружиться и не расставались даже ночью. И сам хозяин, как скоро стало понятно, не просто слонялся, но исполнял какой-то широко задуманный танец: запрыгивал под кусты, ловко огибал сосны и заинтересованно смотрел в небо, ожидая, что за ним вот-вот должны прилететь. При этом он нечто насвистывал, что чье-то близкое, любвеобильное сердце могло, вероятно, счесть за мелодию. Но Алексей почему-то знал, что такого сердца тот пока не встретил.

В руках у человечка была еловая ветка, такая большая, что, будь она в руках ребенка, непременно потянула бы его на землю. Но мужичок с ловкой и необъяснимой поспешностью отрывал от нее кислые, салатного цвета побеги, закидывал их в рот и, зажмурившись, жевал.

Почему-то стало ясно, что широко задуманный танец предполагал площадкой всю нашу землю. Окончание его лет через десять увидят, быть может, в Австралии. Да и тогда нельзя будет сказать с уверенностью, что это конец представления.

Существо с вселенской пропиской сейчас совершало ритуальный дневной дозор. Оно шло вдоль кустов и пересчитывало их детективным шепотом. У избранных останавливалось, перебирало листья, теребило их и разглаживало. Казалось, оно проверяет сокрушительную работу жучков и гусениц, за последствия которой несло перед кем-то высшим служебную ответственность.

На Алексея существо не обращало никакого внимания, видимо, не считая его явлением природы.

Это был парень лет двадцати пяти, с почти белыми волосами и лицом карикатурного черта, которое иногда вырезают на курительных трубках. Бородка у него была негустая, младенчески светилась и таяла на солнце. Глаза за сильными очками казались беспомощными, но при этом хитроватыми и не совсем добрыми. Во всем облике человека ничто не говорило о том, что предыдущую, да и все прочие ночи он провел в постели.

Территория детского сада давно кончилась, сумасшедший внезапно, как и возник, исчез по своим экологическим делам. Алексей шел по лесу, в котором неизвестно как очутился, и гадал, в какой стороне находится поселок.

Лес, даже в такой косой солнечный день, берег свой сумрак. Алексей шел крадучись. И не только потому, что, убежав от всех, свыкся с этой повадкой, но потому, что в лесу он терялся не меньше, чем перед людьми. Больше даже, потому что навыка общения с природой у него не было вовсе. Сюда его никто не приглашал, не было у него не то что билета, блатной контрамарки даже. Надо было пробираться тайно, воровски. Казалось, в любой момент кто-то более властный мог окликнуть и указать на его неуместность. Он чувствовал себя не в театре, не в другой стране – в чужом царстве.