Кэрол Дринкуотер - Оливковая ферма

Едва волоча ноги, мы с мамой выходим на террасу. Она идет в душ, а я, несмотря на усталость, отправляюсь на поиски Мишеля и Хашиа. Мне не терпится сообщить им о нашем чудесном открытии, а кроме того, после всей этой вони и пыли я чувствую настоятельную потребность надышаться чистым воздухом.

Чем ближе к вершине холма, тем непроходимее становятся заросли. Густые кусты выше человеческого роста оплетены лианами. Я с трудом продираюсь через них, ветки царапают мне руки, а побеги плюща цепляют за волосы. Я то и дело громко зову мужчин, но мой голос тонет в треске цикад и мотокос. Наконец я замечаю Мишеля: он пытается содрать лианы с совершенно задушенного оливкового дерева. Хашиа орудует мотокосой у самой земли.

Я на минуту останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и полюбоваться пейзажем. Везде вокруг меня тянутся к небу темно-зеленые сосны и серебристые оливы, выложенные белым камнем террасы похожи на снежные склоны, а далеко внизу синеет узкая полоска моря с белыми пятнышками парусов. И все это погружено в жаркую, напоенную ароматами тишину.

Мишель выпрямляется, поднимает на лоб защитные очки и замечает меня. Хашиа с удовольствием выключает свою трескучую машину. Я возбужденно рассказываю им о сокровище, обнаруженном под слоем бетона и грязи. Потное лицо Мишеля расплывается в улыбке.

— А у нас тоже есть сюрприз, — говорит он и показывает пальцем налево.

Там, на земле, которую мы еще не купили, стоит полуразрушенный крошечный коттедж, увидевший солнечный свет, наверное, впервые за десяток лет. Мы подходим к нему и видим остатки гостиной с камином и полом из керамической плитки. Крыши на домике нет, а стены частично обвалились. За ним располагаются каменные сарайчики, в которых, вероятно, жили животные, и красивая полукруглая лестница, ведущая на следующую террасу, где растет фиговое дерево и огромный старый багряник. Я часто удивлялась, почему это великолепное дерево с багровой листвой и розовыми цветами называют иудиным, а потом услышала легенду, гласящую, что Иуда повесился именно на нем. Отсюда хорошо виден наш дом, вымощенные плиткой террасы, бассейн, у которого загорают родители, и бирюзовый простор Средиземного моря. Великолепно!

Самое время пить чай.

Хашиа и Мишель собирают инструменты, и по каменистой тропинке мы спешим вниз. Хашиа останавливается и показывает мне бледно-зеленые листья какого-то растения.

— Что это?

Ароматическая трава. Он называет ее по-арабски.

— Очень полезная для живота. Можно заваривать ее как чай. — Листья издают пряный сладкий запах, совершенно мне незнакомый. — Нарвать?

— В следующий раз, — обещаю я. После истории с дикой спаржей у меня пропала охота экспериментировать.

Чай (настоящий, индийский) мы пьем на улице, в тени большой магнолии. Папа с Хашиа смеются над чем-то: они постоянно перешучиваются, хотя оба не понимают ни слова из того, что говорит другой. Я вспоминаю папины рассказы о приключениях в Каире и о коварном арабе, стащившем его очки, и любуюсь на этих двух взрослых людей, дурачащихся, как школьники. Папа пытается вспомнить несколько слов на арабском, но безрезультатно и вместо этого выдает свою имитацию зулусской речи. Хашиа хохочет, широко открывая беззубый рот.

Среди ночи я просыпаюсь от невыносимой жары и каких-то странных, будто скребущих звуков. Похоже, они доносятся со склона над нашим задним двориком. Подперев подбородок рукой, я долго вглядываюсь в черные, обведенные серебром контуры деревьев. Что там может шуршать в траве? А вдруг это змея собирается заползти к нам в дом? Я трогаю Мишеля за плечо. Он что-то бормочет, переворачивается на другой бок и тут же снова засыпает. Теперь к шуршанию добавляется тихое попискивание. Я поспешно накидываю саронг — не потому, что кто-то может меня увидеть, просто в одежде чувствую себя более защищенной — и босиком выхожу на террасу. Полная луна светит так, что не нужны никакие лампы. На небе ни облачка, и удивительно яркие звезды мигают, как маяки. Шорох по-прежнему слышен, но, похоже, он не приближается к дому, а доносится из-под большого дуба. Из-за густой травы вокруг ствола я ничего не вижу, однако подойти поближе боюсь. Вместо этого сажусь в кресло, поджимаю под себя ноги и, стараясь не слушать подозрительный шорох, вдыхаю ночные запахи. Они стекаются к дому со всех сторон: пьянящий аромат эвкалипта и благоухание двадцати четырех лавандовых кустов, которые я недавно посадила у самого дома — садовник из питомника пообещал, что они отпугнут москитов. Со склона до меня доносится ночная песня какой-то птахи. Пролетая, ухает сова. И опять этот писк! Наверное, это мыши. Я оборачиваюсь и смотрю на спокойное, красивое лицо Мишеля. Непонятно, как человек может так крепко спать?