Ален Роб-Грийе - Ластики

Выходя, он замечает, что обе дамы озадаченно наблюдают за ним.

Повернув назад, Уоллес видит на противоположной стороне улицы Жанека ресторан-автомат скромных размеров, но оборудованный самой современной техникой. Вдоль стен выстроились никелированные автоматы-раздатчики; в глубине зала – касса, где клиентам выдают специальные жетоны. В узком, длинном зале двумя рядами стоят маленькие круглые столики из пластика, привинченные к полу. Примерно полтора десятка людей, постоянно сменяющих друг друга, стоят за этими столами и едят – быстро и сосредоточенно. Девушки в белых, как у лаборанток, халатах своевременно убирают за клиентами грязную посуду и вытирают столы. На белых лакированных стенах висят несколько одинаковых плакатов: «Поторопитесь. Спасибо».

Уоллес обходит автоматы-раздатчики. В каждом из них выставлены на стеклянных подставках, друг над другом и на одной оси, фаянсовые тарелки, на которых с точностью до салатного листа воспроизводится одно и то же блюдо. Когда все тарелки выбраны, с задней стороны автомата чьи-то руки без лиц заполняют образовавшиеся пустоты.

Уоллес уже дошел до последнего автомата, но так и не решил, что будет есть. Выбор, впрочем, невелик: все закуски почти одинаковые, только разложены по-разному; в каждой из них основной элемент – это маринованная сельдь.

За стеклом автомата Уоллес видит шесть выставленных друг над другом экземпляров следующей композиции: на большом куске белого хлеба без корки, намазанного маргарином, лежит филе крупной сельди с серебристо-голубой кожей; справа – пять долек помидора, слева – три кружка нарезанного крутого яйца; сверху – три маслины, не как попало, а в строго определенных местах. На каждом подносе имеются нож и вилка. Круглые куски хлеба, несомненно, изготовлены по заказу.

Уоллес бросает жетон в щель автомата и нажимает на кнопку. С приятным жужжанием электрического мотора колонна тарелок начинает опускаться; затем на пустой нижней полке появляется и замирает в неподвижности тарелка, за которую он заплатил. Он достает ее вместе е ножом и вилкой, уносит и ставит на свободный столик. Проделав такую же операцию с куском такого же хлеба, но украшенного ломтиком сыра, и наконец с бокалом пива, он принимается нарезать свой обед на мелкие кусочки.

Это действительно безупречная долька помидора, фрагмент идеально симметричного плода, разрезанного машиной.

Ослепительно алая, сочная и упругая мякоть с равномерной плотностью распределена между полоской блестящей кожицы и гнездышком с одинаковыми, как на подбор, желтыми семенами, которые удерживает на месте тонкий слой зеленоватого желе, окаймляющий сердцевину. А сама сердцевина, нежно-розовая, слегка зернистая, у основания пронизана расходящимися белыми прожилками: одна из них тянется к семенам, – но, пожалуй, как-то неуверенно.

В самом верху обнаруживается едва заметный изъян: чуть торчащий кусочек кожицы, который отстал от мякоти на миллиметр или два.

За соседним столиком сидят трое мужчин, трое железнодорожных служащих. Все пространство перед ними занимают шесть тарелок и три бокала с пивом.

Все трое нарезают круглые куски хлеба с сыром на мелкие кусочки. Остальные три тарелки – образцы композиции «сельдь – помидор – крутое яйцо – маслины», такай же, как на тарелке Уоллеса. Все трое, помимо абсолютно, до мелочей совпадающей форменной одежды, еще и одного роста и одинакового телосложения; да и лица у них, в общем, одинаковые.

Они едят молча, быстро и сосредоточенно.

Покончив с сыром, каждый отпивает полбокала пива. Завязывается краткий диалог:

– В котором часу, вы сказали, это было?

– Пожалуй, около восьми или сразу после, где-то в половине девятого.

– И в такое время там никого не было? Да что вы, этого не может быть! Он мне сам сказал…

– Он вам сказал то, что хотел сказать.

Передвинув посуду на столе, они принимаются за вторую тарелку. Но через секунду тот, что заговорил первым, делает вывод:

– И в том, и в другом случае это одинаково неправдоподобно.

После этого они замолкают, всецело поглощенные работой ножа.

Уоллес чувствует какую-то тяжесть в области желудка. Не надо было так набрасываться на еду. Теперь он заставляет себя есть медленнее. Хорошо бы выпить горячего, а то весь день будут боли в желудке. После обеда он зайдет куда-нибудь, где можно посидеть, и напьется кофе.

Когда железнодорожники заканчивают вторую закуску, тот, хто сказал, в котором часу это было, возобновляет обсуждение: