Маргарита Хемлин - Про Иону

Вот пришел к Берте. Стал на пороге.

Берта к нему:

— Матвей Григорьевич! Матвей Григорьевич! — А дальше плачет.

Он к ней, конечно, явился подготовленный. Наговорили про нее всякое. А про своих он тем более знал, но надеялся.

— Ты про Цилечку мою расскажи, в каком она платьице была, когда ее стрелять вели… — спокойно попросил.

— Цилечка в сарафанчике голубеньком, с оборочками, — выпалила Берта, будто только такого вопроса и ждала. — И карманчики маленькие, с оборочками.

— Так холодно ж было… — Тут Матвей Григорьевич рухнул на пол без чувств.

Берта отливала водой, била по щекам. С полчаса лежал, открыл глаза и смотрит на Берту, как в первый раз видит.

— Ты кто?

— Я Берта.

— Да-да, Берта, знаю, — и опять закаруселил: про Цилечку, да в какой одежке была.

Берта опять ответила.

Он поднялся. Берта табуретку подставила, усадила. Держит за плечи.

— Матвей Григорьевич, отдохните. А хотите — поспите. Мы с Геничкой пойдем пройдемся. Вы Геничку моего помните?

Пацанчик подошел к Матвею Григорьевичу. Смотрит на орден, хочет потрогать.

Матвей Григорьевич только тут стал приходить в себя. Гладит Генриха по голове:

— Что, ингеле [8] Сынок ( идиш ). , хочешь, отдам тебе?

Генрих кивает, глаза горят.

— Ты открути, у меня пальцы не слушают.

Генрих глянул на Берту.

— Матвей Григорьевич шутит! Ты глазами посмотри, а рукой не трогай, — Берта Генриха отстранила и подтолкнула к двери: — Пойдем, пойдем.

— А я говорю, крути! Ты, Берта, крути, раз пацан не умеет! Сейчас крути! Ни минуты я этот орден на себе терпеть не выдержу!

Берта поняла — не шутит. Открутила.

— Приделай ему на рубашку!

— Там дырка потом будет, Матвей Григорьевич.

— И пусть!

Сделала.

Матвей Григорьевич встал и сказал:

— Награждаю тебя, пацан, от Цилечкиного имени, за то, что ты ни в чем не виноват… Ой, финстер мир!.. Готэню, Готэню! [9] Ой, темно мне!.. Боже, Боже! ( идиш ) Идите, я посплю.

И, как был, лег на пол, кулак под голову пристроил. Заснул.

Потом так.

Приступил Матвей Григорьевич к разговору на второй день. Раньше не мог — проспал на полу с короткими перерывами.

— Я думал, думал, Берта, и вот мои мысли. Жить мне незачем. Я обращаюсь к тебе, так как у меня на свете никого не осталось. Окажи мне помощь: убей меня. Бритвой или как. Я еще когда с пистолетом был, пробовал — не получилось решиться.

Берта всплеснула руками:

— Матвей Григорьевич, что вы говорите! Я не могу! Нет, никак не могу! Не получится. Только покалечу, вы сами подумайте! Потом мне в тюрьму? А мальчик? — Матвей Григорьевич молчал. — Дело серьезное. Вы еще подумайте, подождите, потерпите.

Матвей Григорьевич посмотрел Берте в лицо ясными глазами:

— Мальчика жалко. Но государство его вырастит. Не отговаривайся. Тут решение надо принять — и закрыть тему раз и навсегда.

— Ну что ж, мальчика вырастят. Как вырастят, так и вырастят. Хорошо, я согласна.

Решили сделать той же ночью. У Матвея Григорьевича была немецкая опасная бритва — сталь первоклассная, трофейная вещь.

Не в доме, конечно. За полночь двинулись к рощице неподалеку. Дождь накрапывал — в самый раз.

Прилег Матвей Григорьевич — чтоб Берте было удобней:

— Быстрей, а то рассветет, тогда точно не сможешь.

Берта попыталась. Чикнула по горлу, кровь полилась.

Матвей Григорьевич рукой трогает:

— Поцарапала. Сильней давай!

Его-то Берта поцарапала, а себе чуть не пол-ладошки снесла — крепко вцепилась в бритву. Кровь льется. Не видно, а только чувствуется — мокро-мокро.

— Ой, не могу! Рука не моя! — хочет бритву бросить, не получается — глубоко сидит в мясе.

Он лежит — за горло держится. Рядом она сидит каменная — резаную руку другой рукой держит. И ни звука вокруг. Только дождь стучит по листьям.

И так издали-издали, а потом ближе, голос Генриха:

— Берточка, Берточка, где ты? Я знаю, ты сюда пошла с дядей! Берточка, Берточка, я за вами иду! Где вы?

Подбежал, обнял их — двоих заграбастал руками сколько смог:

— Ой-ой-ой, вы меня бросили, ой-ой-ой, вы меня покинули… — И не плачет, а как взрослый причитает.

В воде лежат все втроем, сцепились, как в могиле.

Потом так.

Рука-то у Берты, хоть и криво, но заросла. И у Матвея Григорьевича горло затянулось. А Генрих сильно заболел, месяц в себя не приходил.

Докторша посоветовала покой и питание.

Матвей Григорьевич высказался:

— Я, конечно, дурак. Но и ты, Берта, тоже дура. На поводу у контуженого пошла. Слава Богу, не дошло до серьезного.