Маргарита Хемлин - Про Иону

Я, конечно, поинтересовалась с возмущением, как это она мне ничего не сообщила. Давид заверил, что Любочка не хотела волновать, пока окончательно не устроится. А как раз сегодня она звонила и сказала Давиду, что все отлично. Так что он рад первым сообщить мне радостную весть. И добавил:

— Жди от Любочки звонка и подробного письма.

От растерянности не спросила, как же теперь с семейной жизнью — двинется Давид вслед за Любой или как. Навсегда Люба поехала или только заработать. И вообще, какие планы и насколько они серьезные.

Решила не навязываться.

Дождалась. Позвонила Любочка, настроение хорошее. Обрисовала ситуацию. Давид сказал правильно. Я, когда ожидала от нее известий, изложила свои вопросы и соображения. И по бумажке ей прочитала.

Во-первых, как планы насчет Давида? Это раз.

Во-вторых, в качестве кого она при Любке? Это два.

В-третьих, я готова оплатить ей приезд в Чернигов, займу в случае чего, потому что бабушка плохая и у меня есть что Любочке показать крайне важное. Это три.

С Давидом Любочка рассталась. Официально не разводились, но внутри разбежались. У Любки она работает, деньги нормальные, дело прочное, надолго, дальше видно будет. Приедет обязательно, но не раньше, чем через полгода.

Только мама полгода не протянула.

Любочка не приехала ни через полгода, ни через год. Позвонит на минутку — услышит голос, спросит, как здоровье, как дела.

Я всегда была настроена насчет волнения. А тут успокоилась. Может, в Америке дочка свою личную жизнь устроит. Там выбор больше, как говорится.

И вот однажды, как раз стояла жара под сорок градусов, у меня давление большое — не знаю, куда деваться. Звонок в дверь. Открываю — на пороге Тыщенко. Оказалось, они всей семьей уезжают в Канаду. Имущество продали, а дом, который он купил у Арончика, никак не покупают. Хибара с малюсеньким огородиком, ни то ни се. Так Тыщенко подумал, что, может, мы с Гришей приобретем задешево. Семейное, так сказать, гнездо.

Узнал, что Гриша умер, выразил соболезнования.

Говорит:

— Раз такэ дило, то вы, конечно, купуваты нэ будэтэ. Понятно. Хоча я у божеський выд прывив, житы можна. Колы ваш Арон наихав зразу писля продажу, так молыв, так молыв, шоб я обратно продав. Тэпэр, думаю, зрадие на тому свити, шо Грыша з жинкою в його хатыни заживуть, навроде дачи. Ага. Я зовсим дэшево прошу. Оно ж тилькы дорожчать будэ. Нам чэрэз два тыжня ихаты. От горэ. Ну, як знаетэ. Выбачайтэ.

Признаюсь откровенно, если б в кармане лежали деньги — купила б. Но денег мало. К тому же я о цене не спрашивала. А ночью лежу, и в мозгу сверлит: надо купить, надо купить, надо купить.

Еле дождалась утра и позвонила брату в Киев. Сказала: так и так, мечтаю купить дом в Остре. В принципе он добавит, если понадобится? Обещал. Собираюсь и еду в Остер.

Тыщенко и правда запросил мало. Даже еще сбросил. Сговорились, что через день привезу деньги и оформим. Из Остра метнулась в Киев, взяла у брата деньги — и опять в Остер.

Купила.

Там осталась кое-какая мебель, занавески, лампочки, кастрюли-сковородки. Жить можно. Заперла хату своим ключом — и постановила потихоньку перебираться. Городскую квартиру сдавать квартирантам, выручку посылать брату в счет долга. Быстро рассчитаться — и начать новую жизнь среди прекрасной природы. Хотя бы фрагментарно, как говорится.

А что? Любочка моя самостоятельная, я ей не нужна. Гриши нет. Мамы нет. Я одна на свете, как решу, так и будет.

Это я планировала.

Квартирантов нашла хороших по сходной цене — до холодов. Предупредила соседей, чтоб не волновались, написала обстоятельное письмо Любочке — и поехала.

Взяла для интереса Соломоновы газеты, например, отдать в краеведческий музей.

Тыщенко с женой перебрался на последние дни к сыну, сидели на чемоданах. Весь Остер ходил к ним прощаться. Хотя там привыкли. В основном, конечно, уезжали евреи, но по украинской канадской линии и украинцы тоже. Ко мне Тыщенко заходил, интересовался, как устроилась, обращал внимание на печку, объяснял принцип топки и так далее. Плакал:

— Нэ бажаю кыдаты ридный край, а шо зробыш? Диты, онуки, им тут нэма чого робыты, а там робота, гарни гроши.

Я высказала сочувствие, рассказала про Любочку. Говорю, слышу свой голос — и понимаю, что словами осуждаю дочку за ее отъезд. Нечаянно получилось.

Тыщенко понял по-своему:

— Значить, покынула вона и батька, и матир, поихала свит за очи. От горэ. Видна вы, бидна. Однисинька. Як же ж вы вмыраты будэтэ одна в хати?