Маргарита Хемлин - Про Иону

Надо ж сказать! Каблуки ей приятней родной матери. Хотя — ребенок, ей в глаза бросается все внешнее. А без меня неизвестно, как Любка продолжала б свою жизнь дальше. Яшины деньги расплылись, а Любка ни дня нигде не работала и ничего в жизни уметь не собиралась. Я ей от чистого сердца предложила: «Иди учись массажу».

Медицинского образования у Любки не было, медучилище бросила (я ее тянула, на экзаменах и зачетах всегда подсказывала, как старшая и более усидчивая). Она и пошла на косметический. Ну а в Ленинграде не то, что у нас, там богатых дамочек много, и Любка стала хорошо зарабатывать.

Я ей не звонила, потому что почему я первая?

Со временем Любка возобновила себя со мной. Но уже не то. Я много чего узнала, что на голову не налезет. И ездила к ней, ой, ездила! А как не ездить, если умоляют?

Разве я такую улыбку заслужила?

Всю жизнь работала, спасала чужих детей. Без меня они б продолжали существовать косые-кривые. А у меня из-под рук выходили почти здоровенькие, с незначительными дефектами, но по сравнению это уже являлось счастьем, и родители меня благодарили.

А что Любка? Красоту наводила своим бездельницам, потому что какая рабочая женщина пойдет в салон лежать без дела.

Она, конечно, думала, что без пары не останется. Что ее тут же подберет какой-нибудь капитан дальнего следования. Нет, Любочка, дорогая!

У Любки в голове, кроме насмешки, никогда ничего не свистело.

Мы учились в школе, так она торчала у нас в доме, потому что у них вечный бардак и есть не сготовлено. Любка ни за холодную воду, вся в свою мамочку. У нас тоже не густо, но бабушка Фейга из одной курицы могла выкроить четыре ножки и пять крылышек и еще шейку начинить, не говоря про бульон с клецками.

Любка насчет еврейства была странная. Меня просвещала:

— У тебя и бабушка живая, а ты ничего про нашу национальность не знаешь. Ты бабушку спрашивай, или я с ней буду вести разговоры на эту тему, а ты записывай. Я, например, горжусь, что еврейка.

Ей хорошо гордиться, с такой красотой. А я кроме того, что считалась даже несимпатичной, да еще еврейка. Мне эту тему развивать было ни к чему.

С Яшей она что сделала?

Он слабохарактерный, а вместо поддержки получал другое. И потому не выдержал напряжения. Я думала, он погиб на испытаниях как герой, а он сам себя лишил жизни. Вот и вся Любкина военная тайна.

Любка спала и видела, как уехать в Израиль. А Яша на хорошем счету и в закрытом «ящике». Даже мысли в голову не пускал, а она его пилила. Он и захотел бы, так его сто лет не выпустили бы по закону. А она поставила условие насчет развода или совместного отъезда. Яша думал-думал и утопился в Финском заливе. Пропал. С работы звонят, то-се, Любка в ужасе бегает по городу. Через три дня пришло от Яши заказное письмо. Так и так, выхода не вижу. Выловили через месяц.

Он всю жизнь мечтал быть моряком. Говорил:

— Мне без моря и воды плохо. Раз в военно-морское не взяли, хоть боком пристроюсь.

Вот боком и пристроился.

Любка вины не признавала: «Отчаянье его захватило. И у меня отчаянье. А он своим поступком мне сделал поперек. Подождали бы, когда срок давности кончится, и поехали».

Я дочке про Яшу правды не сказала, пожалела выливать такое на детское сознание. Любка сама потом сказала. А девочке четырнадцать лет. Она ходила больная, не могла понять, что и почему.

Я на Любку наорала. А ей хоть бы что:

— Ребенок должен знать правду, чего стоит у нас быть евреем.

Жидовкой обзовут, вот того и стоит. Насчет Яши, так она б рассказала и про свою любовь, которая его доконала. Я ей прямо в лицо ударила про ее проклятую доставучую любовь.

Любка мне:

— Это оправдание, а не отягчающее обстоятельство. Может, я стремилась к полному счастью. Здесь мне полного счастья не будет.

Почему не будет? Потому что мечтала, что в Израиле своем сядет у моря и начнет громко петь песни. А государство просто по поводу репатриации даст ей деньги.

— Что ж ты, — говорю, — на выезд не подаешь?

— Я хожу на курсы ивритского языка. Выучу — только меня и видели.

Тогда я ей про массаж и посоветовала. На землю ее спустила.

Любка уехала в Ленинград, а мне разбирайся с моей дурочкой.

У нее в классе трое евреев, все девочки, подружки, так она с ними беседовала про то, что евреям надо уезжать. Одна передала учительнице. Меня вызвали в школу. Спрашивали, не собираемся ли мы предавать Родину. Причем сказали, чтоб во всяком случае подобные разговоры комсомолка Вульф Любовь в школе не вела, а то у нее и без того оценки не слишком.