Марико Коикэ - Без аккомпанемента

После этого мы какое-то время говорили о разных пустяках: о книгах на моей полке, о песике Могу, о детях, которые приходили к тетке учиться игре на пианино, о самой тетке… Большей частью говорила я, а Ватару лишь с безупречной точностью поддакивал, громко смеялся в тех местах, где я хотела услышать его смех, и вставлял невероятно толковые реплики там, где мне требовалось умное замечание.

Когда этот разговор ни о чем, больше смахивающий на формальную светскую беседу, подошел к концу, я включила стереопроигрыватель и поставила пластинку группы «Би Джиз». По комнате поплыли звуки песни «Уорлд». Разлив чай по приготовленным заранее чашкам, я поставила его вместе с печеньем на стол. К печенью Ватару даже не прикоснулся, зато чаю, в который он предварительно добавил хорошую порцию бренди, с удовольствием выпил аж две чашки.

— Я долго мучился, что же тебе подарить, — сказал он, покончив со второй чашкой и взяв в зубы сигарету. — Бижутерию? Свитер? Или на худой конец что-нибудь съедобное? Я уж и не знаю, сколько раз за последние десять дней заходил в универмаг. Пробовал спросить у Юноскэ и Эмы, но они советуют только то, что им самим нравится. В общем, пользы от них никакой.

Я засмеялась. В ногах у Ватару лежал плоский прямоугольный пакет. Мне казалось, что его содержимое я могу определить не глядя. Ватару медленно затянулся сигаретой и улыбнулся, одновременно выпуская дым.

— Так что в конце концов я решил подарить тебе пластинку. Мою самую любимую. Я никогда прежде не дарил никому пластинки и очень надеюсь, что тебе понравится.

С этими словами он передал мне пакет, в котором лежал большой виниловый диск в обложке, аккуратно перевязанный красной ленточкой. С радостными возгласами я вынула пластинку из пакета, развязала ленточку и стала рассматривать обложку.

Это была «Патетическая» Чайковского. Симфония № 6 «Патетическая». В исполнении оркестра Ленинградской филармонии под управлением Мравинского…

Не знаю, как назвать чувство, которое овладело мною в тот момент. Разочарование? Или что-то близкое к этому?

Он подарил мне не «Канон» Пахельбеля, который мы слушали во время нашей первой встречи, не Баха и не Рахманинова, и даже не популярных в то время среди молодежи «Супримз», «Роллинг Стоунз» или «Битлз». Он подарил мне «Патетическую».

«Патетическая»… Одно это слово почему-то навевало мне мысли о заснеженном поле, начисто лишенном каких-либо красок. Стараясь, чтобы моя улыбка не выглядела застывшей, я рассматривала донельзя унылую картинку на обложке. Она чем-то напоминала декадентские зимние пейзажи Мориса Утрилло.

— Ты не любишь Чайковского? — обеспокоенно спросил Ватару.

Я торопливо замотала головой:

— Нет-нет, очень люблю! Здорово! Спасибо! Можно я ее сразу поставлю?

— Конечно.

Я второпях подбежала к проигрывателю и заменила пластинку «Би Джиз» на «Патетическую». В меру натопленная комната освещалась лишь красноватым огоньком керосиновой печки. Пар, непрестанно струившийся из поставленного на печку чайника, словно вуалью, окутывал все окна туманом.

Не вставая с пола, я слушала «Патетическую» и читала пояснение, написанное на обложке. Содержание текста совершенно не лезло в голову. Я чувствовала, что Ватару, который сидел на кровати, не отрываясь, смотрит на меня. Боясь пошевелиться, я делала вид, что поглощена чтением.

«Патетическую» Чайковского я слушала впервые. И изо всех печальных произведений, слышанных мною прежде, это было самым печальным.

Погрузившись в молчание, мы долго-долго слушали эту грустную музыку. Время от времени Могу начинал на что-то глухо рычать, и его рычание наслаивалось на паузы в симфонии. Он никогда не лаял. Только рычал.

— Кёко, — сдавленным голосом произнес Ватару. Я подняла голову. — Иди ко мне.

Я молчала.

— Иди ко мне, — повторил Ватару. — Сядь рядом.

Я поднялась с пола и села на кровать рядом с Ватару. Кроватные пружины слегка заскрипели под тяжестью наших тел.

Ватару приобнял меня за плечи. Ни с того ни с сего мне вдруг стало ужасно тоскливо.

— Какая грустная музыка, — сказала я. — Почему она тебе так нравится?

— Не знаю, — пробормотал Ватару. — Почему-то, когда я ее слушаю, мне становится спокойно.

— Да?

— Извини, — Ватару чуть сильнее сжал руку, лежавшую на моем плече, и ободряюще похлопал меня, — я вижу, что тебе не очень понравилось.

— Понравилось, — весело ответила я. — Просто сама музыка показалась какой-то чересчур мрачной.