Марико Коикэ - Без аккомпанемента

— Но если ты, Кёко, так любишь «Кимисигурэ», — вмешался Ватару, — то я могу сказать, чтобы специально для тебя сделали и прислали побольше. И еще «Куриканоко» для твоей тети.

Я сказала спасибо и изобразила улыбку. Ватару пристально посмотрел на меня и тоже тепло заулыбался. Его взгляд был настолько притягателен, что у меня перехватило дыхание. Я даже глаза отвела.

После этого мы долго разговаривали о музыке и о книгах. На самом деле говорили в основном Ватару и Юноскэ, а мне отводилась роль слушателя. При этом у меня была масса возможностей сделать вид, что я хорошо знаю все книги и всех писателей, которых они упоминали. Даже если бы я так сделала и ввернула бы какое-ни-будь подходящее суждение, они все равно никогда бы не стали проверять, действительно ли я в этом разбираюсь или только прикидываюсь.

Раньше, беседуя в студенческих компаниях, я могла запросто сказать, что читала книгу, которую на самом деле даже в руках не держала, или моментально определить свою позицию по отношению к таким вещам, о которых прежде даже не пыталась размышлять. Обычно после этого я опрометью мчалась в книжную лавку и в тот же вечер проглатывала все книги, о которых шла речь, красным карандашом выделяя наиболее важные места. Так попутно кое-чему и училась. Порой я обнаруживала, до какой степени глупыми и неправильными были мои скоропалительно высказанные мнения, и тогда мне становилось до слез стыдно, хотя даже в такие моменты я не хотела признавать свою неправоту.

Сама не знаю почему, но в присутствии Ватару и Юноскэ у меня совершенно не возникало желания разыгрывать ребяческое бунтарство или тупую самовлюбленность. Рядом с ними мне хотелось быть просто семнадцатилетней девочкой, абсолютно естественной во всех своих проявлениях. Как во время нашей первой встречи я смогла признаться им, что не знаю «Канон» Пахельбеля, так и сейчас я готова была отвечать «не знаю», если действительно слышала о чем-то в первый раз.

Может быть, я их просто боялась? Думаю, что и да, и нет. С одной стороны, они выглядели прожженными циниками, но, с другой стороны, более великодушных людей мне еще не приходилось встречать. В общем, они были очень необычными. Ни слова о студенческих выступлениях, ни слова о Вьетнаме, ни слова о договоре безопасности… В их беседах даже не проскальзывали многочисленные слова и темы, которые молодые люди одного поколения обычно понимают без всяких дополнительных разъяснений.

Они были какими-то до изящества тонкими, подобно стеклянным скульптурам, и в то же время прекрасно разбирались в незнакомом мне мире взрослых. При этом, наряду с хорошим воспитанием и утонченностью, в них иногда проглядывала грубость и вульгарность.

Во время долгого разговора я узнала, что нынешняя мать Ватару ему не родная, и что отец Юноскэ возглавляет частную больницу, а сам Юноскэ, вопреки желанию отца, не захотел становиться врачом, а пошел на филологический факультет… Я уже не помню, рассказывала ли я что-нибудь о себе. Сдается, что почти ничего. Я только сидела и восхищенно слушала все, что они говорили. Их чистые, чуть приглушенные голоса чудесным образом гармонировали с музыкой барокко, которая звучала в кафе, и я совершенно утратила всякое представление о времени.

Первым из нас троих на часы посмотрел Юноскэ. В этот момент мы как раз сделали паузу в разговоре — о чем же мы тогда говорили?.. по-моему, о Борисе Виане, — поэтому за нашим столиком царило недолгое молчание.

— Мне уже, пожалуй, пора идти… — сказал Юноскэ, обращаясь к Ватару.

Ватару тоже взглянул на часы:

— Ого, уже столько. Эма там, поди, уже сердится.

— Сердится? — улыбнулся Юноскэ. — Да она наверняка уснула.

Юноскэ встал со стула.

— Ну, позвольте откланяться. Ты, если хочешь, еще посиди тут с Ватару.

В его благородной манере общения сквозил оттенок рассеянной мечтательности. Специально, чтобы подразнить его, я спросила:

— У тебя свидание с Эмой?

Юноскэ повернулся ко мне и незаметно подмигнул.

— Почти угадала, — сказал он. — Правильнее сказать, у меня свидание с кошкой.

— С кошкой?

— Ага. Стоит Эму оставить одну, она тут же засыпает. Ну прямо, как кошка, правда?

Я засмеялась и кивнула. Юноскэ на прощанье легко хлопнул Ватару по руке и, не оглядываясь, вышел из кафе.

Когда он ушел, мне отчего-то стало очень тревожно. Ватару сидел громоздкий и недвижный, будто статуя, и смотрел прямо перед собой. Я начала судорожно искать тему для разговора.