Маргарет Лоренс - Каменный ангел

Посмотрев на Лотти, я увидела в ее глазах тот же страх.

— Агарь… А вдруг у них родятся дети? У нас с Телфордом… ты не поверишь, но у нас почти нет сбережений. Мы просто не сможем…

— И я не смогу, — сказала я. — Не знаю, Лотти. Страшно подумать, что это будет.

— Она — самое дорогое, что у меня есть, — продолжала Лотти. — Дороже ее никого нет. До ее рождения я потеряла двоих детей. Она для меня — всё. Ты не понимаешь…

И тогда я все поняла и прокляла себя за недавнюю жестокость, за то, что думала только о себе.

— И он мне дороже всех, — сказала я. — Только и живешь надеждой, что все будет хорошо, а когда все наперекосяк, то и не знаешь, как такое вынести.

Она кивнула, а потом мы посидели в тишине. Это было странное ощущение: всю жизнь мы считались друзьями, если можно так выразиться, но лишь сейчас впервые испытали друг к другу теплые чувства. Так и сидели там, среди салфеток и чашек, две толстые пожилые женщины, которым пришлось оставить выяснение отношений и объединиться в неравной борьбе с Богом и судьбой.

— У Телфорда есть кузина на Востоке — она всегда звала Арлин в гости, — сказала Лотти. — Думаю, она бы согласилась поехать, если бы ей нашли там работенку или хоть приплачивали за работу по дому — дом у Каролины огромный, а служанку она больше не держит. Напишу-ка я ей сегодня.

— Да, мысль хорошая, — согласилась я. — И пусть предложение делает сама Каролина.

— Само собой, — сказала Лотти.

Мы поболтали о том о сем, о старых временах, об общих знакомых. Затем из каких-то неведомых глубин моей памяти вдруг всплыла картинка из прошлого. Я не могла не заговорить об этом.

— А помнишь тех цыплят на помойке, Лотти, когда мы были еще маленькими? Я всегда удивлялась, как ты смогла. Последнее время я об этом подзабыла, но раньше меня всегда мучил вопрос: ты, наверное, гордилась таким поступком?

— Цыплята? — смеясь, удивилась Лотти. — Не припоминаю такого.

В следующий месяц все шло по-старому, Арлин почти все время была у нас, чем страшно меня раздражала.

— Она что, будет приходить сюда каждый Божий день? — не выдержав, спросила я у Джона.

— Если тебе это так не нравится, — гневно ответил он, — я не буду ее приводить сюда вообще. Тебя это устроит?

— Да, устроит, — сказала я. — Очень даже устроит.

Зачем я так сказала? Как только это слетело с моих губ, я об этом пожалела. Но брать слова обратно считала ниже своего достоинства.

Весь этот долгий месяц, когда над пожелтевшими утесами, словно мираж, стояло марево, а дьявольский ветер выжигал скудную траву и опустошал поля, эти двое ютились в канавах и на пыльных обочинах дорог, где даже сорняки давно выгорели и засохли. Я так и не узнала, куда они уходили, где устраивали себе временное ложе и что им довелось познать за это время.

Я вздрагиваю и прихожу в себя. В одной руке я держу клок сырого мха, а у моих ног горбится слепой слизень, пытаясь залезть на мою туфлю. Что на меня нашло? Похоже, я сижу на этом упавшем дереве целую вечность. В лесу стало холодно. Я голодна, близится ночь.

Я не смогу ночевать в том же доме. Не осилю лестницу. Да и если придут незваные гости, они наверняка полезут в дом, а не на фабрику. Пойду туда. Там безопаснее. Там слышно море и воздух свежее.

Я осторожно иду обратно. По пути захожу в дом и пью из того же ведра. Затем пересекаю поросшую сорняками дорожку, открываю дверь фабричной постройки и заглядываю внутрь.

Постройка являет собою хранилище всевозможных останков и всякой всячины, словно это не заброшенная много лет назад рыбоконсервная фабрика, а сундук старого моряка-великана. В единственном огромном помещении — высокие, массивные стропила, как в коровнике. Пол устлан досками, почерневшими от темного масла и рыбьей крови. Проржавевшие и утратившие былой вид инструменты беспорядочно разбросаны, как будто кто-то собирался за ними вернуться, а потом передумал. В углах — пеньковые канаты, напоминающие уставших змей, вялых и неспособных более сворачиваться кольцами, как положено. Деревянные ящики, некогда аккуратно составленные один на другой, а теперь разбросанные по всему полу, до сих пор подписаны благородными названиями: «Отборная нерка», «Лучший кижуч». Рыбацкие сети, развешанные по бочкам, словно занавески, или разложенные на полу влажными затхлыми складками, по всей видимости, оставил последний рыбак, принесший сюда свой улов. Некоторые из них отлично просохли, а если их потрясти, на пол летят лишь сухие крылья усопших мотыльков. Не ахти какое одеяло, но все лучше, чем ничего.