Маргарет Лоренс - Каменный ангел

Ветер все крепчал и крепчал, пока его шум не заглушил успокаивающие домашние звуки часов и шипящих тополиных поленьев в печи, и мне пришлось слушать лишь пронзительный вой со всех сторон да стук наружных оконных рам. Я уже почти не ждала Брэма, когда он вернулся, мрачно открыв дверь и впустив в дом ночную метель. Он отморозил лицо и руки. Сняв пальто и сапоги, он сел на стул и стал осторожно растирать руки, пытаясь их отогреть.

— Нашел? — спросила я.

— Нет, — резко ответил он.

Увидев ссутулившиеся плечи и выражение на его лице, я вдруг подошла к нему, не раздумывая, правильно ли это и что мне сказать.

— Не расстраивайся. Может, он сам придет, как кобыла?

— Не придет, — сказал Брэм. — Пурга, похоже, на всю ночь. Я сам еще чуток бы прошел — и все, уже б не вернулся.

Он сидел неподвижно, закрыв лицо ладонями.

— Поди, думаешь, что я дурак? — произнес он наконец.

— Не думаю, — сказала я. Затем, преодолевая неловкость: — Мне очень жаль, Брэм. Я знаю, как ты его любил.

Брэм посмотрел на меня, и в его взгляде было такое искреннее удивление, что и сейчас мне больно вспоминать об этом.

— Это точно, — сказал он.

Когда мы легли в постель, он повернулся ко мне, и я почувствовала к нему такую нежность, что, пожалуй, могла бы раскрыться и не прятать своих чувств. Но он передумал. Просто похлопал меня по плечу.

— Спи, — сказал он.

В его понимании это было самое большое одолжение, которое он мог мне сделать.

Брэм нашел Солдата весной, когда сошел снег. Конь запутался в ограде из колючей проволоки, в ту ночь он недолго промучился, пока мороз не убил его. Брэм похоронил его на пастбище и даже, я уверена, притащил на могилу валун, вместо надгробия. Позже, уже летом, когда выросла трава, а с ней и сорняки, я заметила этот камень и спросила, откуда он взялся, а Брэм посмотрел на меня исподлобья и заявил, что он был там всегда. После той зимней ночи между нами конечно же все осталось по-прежнему. С одной попытки никогда ничего не изменишь, сейчас я это точно знаю, но иногда так хочется, чтобы и одного усилия было достаточно.

Сядьте на место, мама, — это Дорис шипит на меня, а я, оказывается, стою посреди приемной доктора, вглядываясь в изображение весенней реки. Говорила ли я вслух? Понятия не имею. Комната полна любопытных глаз. Я начинаю нервничать и погружаюсь обратно в кресло.

— Рассмотреть хотела. Надо же, всего две картины. Мог бы расщедриться еще на парочку, с его-то доходами.

— Тише, тише… — Дорис чувствует себя неловко, и я понимаю, что говорила громче, чем мне казалось. — Что ж с того, если он так захотел. И эти-то две картинки целое состояние стоят, это уж точно. А завешивать все стены сейчас не принято.

Эта женщина уверена, что знает все на свете.

— Я что, говорила, что надо все стены завесить? Я просто сказала, что две картины — это немного, вот и все.

— Ну хорошо, хорошо, — шепчет она. — Люди же слушают, мама.

Люди всегда слушают. Думаю, лучший способ борьбы с этим — просто не обращать внимания. Но я не виню Дорис. Ровно то же самое я твердила Брэму. Тише. Тише. Ты что, не понимаешь, что нас слушают?

Преподобный Дугалл Маккаллок скоропостижно скончался от сердечного приступа, и в пресвитерианской церкви Манаваки появился новый пастор. Первая служба молодого священника получилась длинной и запутанной: с помощью Писания он стремился доказать эфемерность земных радостей и непреходящую ценность разнообразных небесных благ, которые нужно заработать упорным трудом, благоразумием, силой духа и воздержанием. Мокрый от пота Брэм, ерзавший на месте рядом со мной, вдруг прошептал довольно резким голосом, который, должно быть, донесся до всех, кто сидел на трех скамьях впереди нас и еще на трех позади:

— Заткнется когда-нибудь этот чертов святоша или нет?

В передней части помещения церкви, над хором и органом, была надпись из синих и золотых букв. «Господь в Своем священном храме — предстанем же пред Ним в безмолвии!» Не знаю, пребывал ли в церкви в тот день Господь, но вот кто там точно был, так это мой отец, в одиночестве восседавший на семейной скамье. Нет, он не обернулся, но я видела, что после нетерпеливого замечания Брэма он пожал своими огромными плечами. «Я к этому не имею никакого отношения», — говорили его плечи, извиняясь перед прихожанами. После того случая в церковь я больше не ходила. Я сделала свой выбор: уж лучше возможное проклятие в пока еще отдаленном будущем, чем эта пытка любопытствующими и сочувствующими взглядами в настоящем.