Анатолий Курчаткин - Полёт шмеля

— Давайте ваши книги, что привезли, — говорит Евгений Евграфович.

Он принимает у меня пачки, которые я достаю из рюкзака, и быстрыми движениями рассовывает их по карманам — пиджака, пальто, брюк. Он делает это даже не быстро, а молниеносно, только ворочается на сиденье, чтоб было удобнее втолкнуть в карман очередную пачку.

— Все? — как-то недовольно спрашивает Евгений Евграфович, когда я перестаю выуживать из рюкзака перетянутые аптечной резинкой оливковые кирпичики.

— Все, — подтверждаю я, затягивая шнурком горловину рюкзака.

— Подбросьте до дома, — распоряжается он. — И обратно на работу не откажетесь?

— С удовольствием, Евгений Евграфович, — лгу я.

Исчезнув в подъезде, он появляется из него не более чем через пять минут. И когда садится обратно ко мне в машину, в нем нет уже и следа той тревожности, что совсем только что буквально раздирала его, он легок, по лицу его бродит улыбка.

— Спасибо, что подвозите, Леонид Михайлыч, — говорит он, устроившись на сиденье, — сама благодушная учтивость и вежливость. — А то метро… ох не люблю метро! Какие лица, ай, какие лица! Сердце не выдерживает смотреть на эти лица.

Я не сразу понимаю его, и он объясняет:

— Печать несчастной жизни. Такая неизгладимая, такая суровая печать!

Мы едем довольно долго, раза два затыкаясь в пробках, но Евгений Евграфович не проявляет ни малейшего нетерпения, ведет светский треп, мне, к моему удовольствию, только время от времени приходится вставлять реплики.

— А откуда вы, Леонид Михайлыч, знакомы с Дмитрием Константиновичем? — все в той же манере трепа неожиданно спрашивает он.

Судя по всему, «Дмитрий Константинович» — лицо, не требующее каких-либо дополнительных определений. Я лихорадочно принимаюсь шарить в памяти, пытаясь вытащить из нее, с кем в жизни у меня сопрягается это имя, но так мне ничего и не удается нашарить и приходится предать себя позору.

— Кто такой Дмитрий Константинович? — спрашиваю я.

— Дмитрий Константинович?! — ответно восклицает Евгений Евграфович.

О, какое презрение и возмущение звучат в его голосе!

Он прав в своих чувствах. Уж если тебя допустили в стаю, пусть только ходить сбоку и подбирать остатки от трапезы, ты должен различать ее выдающихся членов и по стати, и по окрасу, и по запаху.

«Дмитрий Константинович», удается мне наконец вырвать из Евгения Евграфовича, — это не кто другой, как Жёлудев.

— Откуда вам известно, что мы знакомы? — ответно спрашиваю я.

— Не все ли равно откуда, — отзывается Евгений Евграфович.

— В армии вместе служили, — говорю я.

Евгений Евграфович присвистывает:

— Тю-ю! Дмитрий Константинович служил срочную! — После чего умолкает. И молчит едва не минуту. — Я надеюсь, вы ничего не говорили ему о наших отношениях? — прерывает он затем свое молчание. — Не вообще об отношениях, а о тонкостях.

«Тонкостях» он произносит совсем по-другому, чем все предыдущее, — он словно бы истончает слово, лишает веса, делает его едва заметным, как едва заметна для глаза висящая в воздухе паутинка.

— Помилуй Бог! — отзываюсь я, делая одновременно для себя вывод, что Жёлудев о гешефте Евгения Евграфовича, вероятней всего — ни сном ни духом.

— Правильно, — голос Евгения Евграфовича обретает силу и полнозвучность. — Это дело только между нами.

Уже когда мы подъезжаем к Манежной площади и я приглядываюсь к забитым машинами обочинам, чтобы остановиться, Евгений Евграфович говорит:

— Да, Леонид Михайлыч, и вот еще что. Гремучина вам позвонит. Ну, Маргарита.

— И? — заранее напрягаясь, отзываюсь я.

— Надо будет ей заплатить. — Безоговорочная твердость, с которой он произносит это, свидетельствует, что мне делается предложение, от которого нельзя отказаться. — Она одну работу для нас делала… в общем, вы поняли, да?

— Сколько? — с солдатской исполнительностью спрашиваю я.

— Ну-у… — он явно не знает, какую сумму назвать. — Да сколько получится.

— Тысячу? — называю я цифру, опуститься ниже которой, вероятней всего, непозволительно.

— Да, тысячу, — соглашается Евгений Евграфович.

Делает он это с такой откровенной барственной снисходительностью, словно прямодушно и без стеснения признается: не делала она для них никакой работы. Как почти наверняка не делала и в прошлый раз. Ни реальной, ни показушной. Просто у корыта с хлебовом есть места ближе к нему и места подальше. Понятно, что мое место далеко не самое близкое, но ее — еще более отдаленное.