Анатолий Курчаткин - Полёт шмеля

На то, чтобы, не одеваясь у себя в комнате, сбежать вниз, добежать до угла, договориться с таксистом, отдать ему деньги, принять бутылку и обратным путем в комнату на пятом этаже — у Лёнчика ушло не больше пяти минут. Но за это время диспозиция в комнате резко изменилась. Ревуцкий лежал ничком на кровати, словно спал, Купор с надутым видом сидел на стуле в углу, гитара была у Юлика, ремень ее широкой портупеей перехватывал его наискось через плечо, а Рубцов стоял теперь посередине комнаты, руки сжаты в кулаки, и, напрягая жилы на лбу, он кричал высоким, визгливым голосом:

— Отдай! Отдай гитару! Не тебе ее принесли! Не тебе, ты!

Крик его был обращен к Юлику, и видно было, что он вкладывается в него без остатка, его всего сотрясало от крика, продирало до глубины, до самого дна.

Юлик прохаживался по комнате и, спокойно поглядывая на Рубцова, перебирал струны, извлекая из гитары не связанные между собой музыкальные фразы.

— Если народ не хочет, чтоб ты пел! Что я тебе ее отдавать буду.

— Я Рубцов! — продолжая сжимать кулаки и наклоняясь вперед, вскричал — но более взвизгнул — Рубцов. — Ты меня не знаешь?!

— А я Файбышенко, — с прежним спокойствием отозвался Юлик. — Ты меня знаешь?

— Отдай гитару! — снова пустил фальцетного петуха Рубцов. — Отдай, тебе говорят! Отдай!

— Забери, — останавливаясь, насмешливо предложил ему Юлик. — Ну? Что? Давай.

Кулаки у Рубцова побелели — с такой силой он сжал их. Сжались и побелели губы.

— T-ты! T-ты! — вырвалось из него, он шагнул к Юлику, но тут же остановился. Ясно было, что с Юликом ему не совладать.

В следующее мгновение Рубцов неожиданно ступил к Лёнчику, выхватил у него из рук бутылку, размахнулся, чтобы шваркнуть о пол, но тихо сидевший до того в стороне Купор в броске подлетел к Рубцову и выхватил бутылку теперь уже у него. Рубцов ошеломленно посмотрел на свою опустевшую руку, осознал происшедшее — и стремительно полетел к выходу из комнаты. Дверь за ним влупилась в косяк, будто выстрелила.

Молчание, что наступило следом за тем, было как выдох после долгой, закружившей голову задержки дыхания. Прервала молчание Ира.

— Зачем ты так, — обращаясь к Юлику, с укоризной произнесла она.

Юлик словно ждал этих ее слов.

— А что он из себя корчит? Я Рубцов, Рубцов! Ведет себя как подгулявший приказчик.

— Ты что, видел, как ведут себя подгулявшие приказчики? Жил тогда?

— Представляю, — поворачиваясь к ней спиной, сказал Юлик.

Лежавший беззвучно и неподвижно Ревуцкий зашевелился, встал на кровати сначала на четвереньки, а потом спустил ноги на пол и поднялся во весь рост.

— Ирка! — проговорил он качающимся пьяным голосом, наставляя на нее указательный палец. — Твой муж обидел Рубцова. Даже если Рубцов был виноват… Но за его стихи ему все нужно прощать. Иди беги за Рубцовым, — перевел Ревуцкий взгляд на Юлика. — Приведи его обратно. Приведи, говорю! Приказываю. Полковник тебе приказывает!

— Иди ты, «полковник»! — снимая с себя гитару, выговорил Юлик. Отдал ее Купору, прижимавшему к груди отнятую у Рубцова бутылку, и повернулся к Ире. — Ты домой хотела? Поехали.

Лёнчик с ними пришел, следовало с ними и уходить.

Вызывать лифт, ждать, когда придет, не стали и пошли по лестнице вниз пешком. Шли молча, было ощущение, что сейчас ни скажи, все будет не к месту, любое слово. И только когда уже прошли второй этаж и повернули на последний вираж, Юлик, ни к кому не обращаясь, сотряс воздух:

— Надо же было так себе кайф испортить!

Ира не отозвалась. Должно быть, из нее рвалось что-нибудь вроде того: «Зато погуляли!» — но она удержалась. У Лёнчика на языке крутились те же слова, что у Юлика, но какой смысл было вторить ему эхом? Однако когда миновали вахту и, подойдя к входной двери, стали прощаться, у Лёнчика противу воли спросилось:

— Что у вас там произошло?

— Да-а, — неохотно протянул Юлик. — Он хочет сидеть на троне и чтобы все вокруг поклонялись. Он что, Окуджава? Вот Окуджава — пожалуйста, я согласен. А он с какой стати?

— Ты же не читал его стихов, — сказала Ира.

— А ты читала?

— Не читала. Но в институте все вокруг говорят…

— Мало ли что у вас в институте говорят, — оборвал ее Юлик.

Оставшись один, Лёнчик направился было к лифтам, но передумал и свернул к лестнице. Он решил подняться к себе на этаж пешком — так же, как спускались. Там, у двери, Юлик напомнил об Окуджаве, и рука у Лёнчика тотчас вспомнила рукопожатие Окуджавы и слова, которые тот сказал ему. И чем выше он поднимался, тем легче становился гнет, что лежал в груди тяжелой бетонной плитой после происшедшего в комнате на пятом этаже. Плита эта все истончалась, истончалась, и как истаяла до конца — он не заметил того. В нем осталось только рукопожатие Окуджавы.