Франц Фюман - Избранное

Таможня; граница; паспорт, паспорт, таможня; граница; паспорт, таможня; сотрудник, находящийся при исполнении служебных обязанностей (есть ли у нас, собственно говоря, замена для слова «чиновник»?), проверяет мою декларацию; я, как всегда, добросовестно перечислил все — все названия букинистических, купленных и подаренных коллегами книг, тарелки, изделия из гальванопластики (две брошки, две пары запонок), две рамки и два пуловера для Барбары, пуловер с капюшоном для Урсулы, полколбасы, куколку для Марши, платок, бутылочную тыкву из Дёмёша, кило каштанов, только одного я не внес в декларацию — секрета фабрики по изготовлению салями «Черви и пики».

Сигнал отправления, по-немецки, громко, четко, точно, хотя никто не садится в поезд и никто не выходит из него.

Эльба.

Дым.

Березы.

Однообразные сосновые леса. Озера и песок.

Сосны.

В Шёнефельде озеро и памятник.

Руммельсбург, Осткройц; Варшавская улица; въезд; дома!

Холод; туман; любимый север.

Начало? Или: Завершение?

Перевод Э.Львовой

В стародавние времена, когда все звери и птицы еще жили в одном лесу, когда люди освещали дома восковыми свечами, когда над каждым народом властвовал король или царь, а сильные угнетали слабых, в те стародавние времена существовал обычай, что на Троицу король провозглашал Всеобщий мир. Ведь на Троицу весна всего краше: лес и поле зеленеют свежей травой и листвой, птицы превесело распевают в кустах и в ветвях деревьев, воздух напоен благоуханьем трав, а погода почти всегда ясная и на небе ни облачка. В этот праздник все, даже малые, бедные и слабые, должны не ведать забот, вот почему строжайше запрещалось в эти дни на кого-нибудь нападать, кого-нибудь бить, обкрадывать, грабить или причинять какое-либо другое зло, и каждый имел право предстать перед королем, пожаловаться на свою беду и попросить защиты от врагов.

Так повелось у людей, такой же обычай был и у зверей, поэтому, когда снова наступил Троицын день, король зверей, благородный лев Нобель, провозгласил в лесу мир. Он разослал гонцов, чтобы созвать всех животных к себе на суд, и вскоре через лес, мимо дубов и буков, с шумом и гомоном потянулись знатные господа: волк Изегрим Железный Шлем, бурый медведь Браун, Хинце-кот, Пантера и Леопард. Но шли туда и такие бедняки, как Лютке-журавль, сойка Маркварт Страж Границ, и в конце концов перед королевским троном собрались все звери и птицы, не хватало одного только умоизощренного Рейнеке-лиса.

Кто зло творит, боится света, — гласит пословица, именно так обстояло дело и с Рейнеке: он был таким закоренелым злодеем, что не смел явиться на собрание зверей, и был у него, в сущности, один-единственный преданный товарищ, барсук Гримбарт Угрюмец, что и сам слыл необычайно лживым и злобным.

Когда все звери, кроме Рейнеке, собрались перед троном, король подал знак к началу судилища.

Первым в сопровождении своих родичей выступил Изегрим-волк. Поклонившись льву Нобелю, он принялся жаловаться.

— Благородный государь, — так начал Изегрим, — прошу вашего правосудия против Рейнеке-лиса! Этот злодей причинил мне большой ущерб-и тяжкое огорчение. Он состряпал ядовитое зелье и брызнул им в лицо моим детям, отчего трое из них совершенно ослепли. Напав на мою бедняжку жену, он до полусмерти ее избил, а меня самого надувал и обманывал, где и как только мог! Скажу вам, государь, что, наверное, и недели не хватило бы на то, чтобы перечислить все подлости, учиненные Рейнеке, и если бы каждый метр сукна из знаменитого сукнодельного города Ген-та был листом бумаги, то ее недостало бы на то, чтобы описать все его гнусные злодейства. Поэтому я обвиняю Рейнеке-лиса и прошу вас, государь, отомстить ему за меня!

Когда Изегрим-волк закончил свою речь, все звери, кроме Гримбарта-барсука, ему захлопали. Следующим обвинителем выступила маленькая пугливая такса по имени Вакерлос. Она была родом из города Парижа и говорила по-французски, но в те времена животные понимали любой язык.

— Милостивейший государь наш, — сказала такса, — я тоже обвиняю Рейнеке-лиса! Представьте себе, однажды зимой в трескучий мороз я сидела в кустарнике, дрожа от стужи, и не было у меня никакой еды, кроме малюсенького колбасного огрызка. Вдруг явился Рейнеке-лис и отнял у меня даже этот последний крошечный кусочек!

Говоря это, Вакерлос-такса из Парижа рыдала, а лев Нобель, растрогавшись, покачивал своей гривастой головой. Но тут выскочил вперед Хинце-кот, испокон веков ненавистник всех и всяческих собак, и воскликнул: