Марина Королёва - Верещагин

— Ты в порядке, родной мой?

Она молчала.

— Надо подниматься, трава влажная, простудишься.

Она вдруг засмеялась.

— Ты что?

— Представила себе, какие мы сейчас.

Из зарослей мы вышли, как нам казалось, в приличном виде, одежду тщательно отряхнули, помогая друг другу. Но редкие прохожие, которые попадались нам потом на аллее, все равно смотрели на нас как-то странно.

— С нами точно всё в порядке? — спросила она, когда заметила это в очередной раз.

— Не уверен, — честно сказал я.

И тут еще, как на грех, эта компания юнцов навстречу:

— Дед, сигаретки не найдется?

Я видел, как она вздрогнула.

— Не курю, — сказал я, хотя как раз собирался закурить, даже за спичками полез.

— Не курит он, — услышали мы ржание, уже когда отошли на несколько шагов, — он по девочкам. Вот козел…

Я видел, что с ней творится.

— Хочешь, я их догоню? Подожди меня.

— Не смей! — закричала она. — Не смей, слышишь? Это они козлы.

Она вцепилась мне в рукав и не пускала.

— Родной мой, — я старался говорить спокойно, — ведь они же правы. Просто они говорят, а другие будут молчать, но думать будут то же самое.

— Мне наплевать на это, понятно тебе? — сказала она, а в голосе было отчаяние. — Вот просто наплевать, и всё!

Я остановился, притянул ее к себе:

— Ну тихо, тихо, не бушуй. Надо успокоиться и понять, что это правда.

Мы еще какое-то время шли по аллее. Начинались тихие летние сумерки, прохожих не стало совсем. Надо было двигаться к выходу.

— Ох, как же я забыл!

Я действительно чуть не забыл про свой пакет с деньгами, хорошо еще, что не оставил его в кустах. Вот бы кто-то порадовался!

— Давай-ка присядем.

Мы сели на первую же скамейку. Я заторопился:

— Послушай, родной мой, я сегодня получил свой киношный гонорар. Вот он, видишь? — Я похлопал по пакету, где лежали три плотные пачки, перетянутые резинками, и понизил голос: — Тут три тысячи.

— Ого! — она присвистнула. — Как хорошо тебе платят, Профессор! Здорово. Я столько заработаю, — она прикинула про себя, — за полтора года.

— Ну вот, ну вот, — обрадовался я. — Забери их у меня, пожалуйста.

Кажется, мне удалось ее удивить. По крайней мере, смотрела она на меня во все глаза.

— Забери, я тебе их принес.

Я был горд, ужасно горд.

— Ты с ума сошел, Профессор. Как это мне? С чего бы?

— Я хочу, чтобы ты их взяла, — я опять заторопился, — купила себе всё, что захочешь. Абсолютно всё, что можно еще купить здесь за эти деньги.

— Но почему мне? Отнеси это домой, у тебя же есть дом, — она старательно обошла слово «жена».

— Да ну, — махнул я рукой, — там всем всего хватает. Слушай, давай еще раз: я принес эти деньги тебе. И, в конце концов, скоро на них только зубную щетку можно будет купить, я это уже вижу, чувствую, — я и сам в тот момент не знал, насколько был прав.

— Это огромные деньги, — сказала она не очень уверенно, — я даже и не знаю, что с такими делают.

— Потрать, купи что хочешь, — повторил я, — или положи на сберкнижку, хотя это неразумно, но это уж твое дело. Послушай меня, родной мой: если мужчина приносит тебе деньги, не отказывайся, бери, в этом нет ничего дурного. Ты даже не представляешь, какое это наслаждение — принести тебе хотя бы деньги. Что еще я могу тебе принести?

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Значит, больше ничего?

Я помолчал, мысленно попробовал на вкус эти два слова.

— Больше ничего. Ничего, родной мой. Жену свою я уже сделал несчастной. Теперь приниматься за тебя? Нет уж.

Лицо ее, такое живое всегда, сейчас застыло. Или сумерки были виноваты?

— И знай, запомни, никто не будет любить тебя так, как я, — я услышал себя как будто со стороны.

— Ты уже это говорил, — сказала она тихо. — А что для тебя любовь, Профессор?

— Любовь? — Она застала меня врасплох. Хотя нет, я думал об этом, как раз сегодня и думал. — Это как хлеб для голодного. Ты дала мне хлеба, когда я подыхал с голоду. Или как водка, а еще лучше коньяк, водку я не люблю. Когда голова идет кругом и сердцу тепло. Когда жизнь кажется бесконечной, родной мой. Вот что это такое.

— Да, тут мы с тобой расходимся, — голос у нее был сдавленный, странный. — Любовь — это воздух, Профессор. Когда без нее ни дышать, ни жить. Вроде и делаешь вдох, а дыхания не получается. А ты — хлеб, водка, коньяк…

Мы помолчали.

— Я должна была знать, — она говорила это, не глядя на меня, кому-то невидимому перед собой.

— Слушай, не валяй дурака, родной мой. Ну что мы трагедию разыгрываем! Все уляжется, перемелется, утрясется, мы будем с тобой видеться, где и как сможем, правда же? Но никаких резких шагов пока. Время пройдет — год, два, три, сколько нужно. А там видно будет.