Иэн Бурума - Ёсико

Овада-сан и правда был очень богат (его дед изобрел новый тип шелкоткацкого станка — прямого отпрыска агрегатов по производству соевого соуса) и тратил свои деньги с размахом. Гости на его вечеринках делились на особые категории: эстеты-ориентофилы, борцы за прогресс в самых разных его ипостасях, а также художники — некоторые же прогрессивные, но все очень модные. Я принадлежал к отдельной категории: забавное ничто. «Забавным» меня находила миссис Овада, которая достаточно доверяла мне, чтобы либо обращаться со мною как с капризным ребенком, либо использовать меня как духовного наставника (именно второй ролью у меня чаще всего заканчивались отношения с друзьями женского пола). Множество маленьких проблем их семейной жизни вливались в мои всегда сочувственно раскрытые уши — его тайные измены, ее неудовлетворенные желания, его равнодушие к ее идеям, ее презрение к его политическому лицемерию… У меня появилось чувство, будто я знаю господина Оваду гораздо ближе, чем он мог бы предположить. Это давало мне ощущение превосходства над ним — эдакого мизерного шпионского превосходства, которым я тогда, к своему нынешнему стыду, наслаждался. Поскольку ни деньгами, ни известностью я не обладал, тайное знание оставалось моим единственным капиталом.

В тот памятный вечер, когда Ёсико впервые встретила Исаму, я как раз гостил у Овады-сана. Народу в гостиной собралось уже много, и все, само собой, обсуждали ужасного сенатора Маккарти, поскольку в те дни это было единственной темой для разговоров на прогрессивных сборищах.

— И как они травят бедного Чаплина! — сказала мадам Овада. — Не знаю, как долго мы сможем вытерпеть в этой стране.

Исаму сказал, что больше не чувствует себя американцем и ждет не дождется, когда снова уедет в Японию.

— В новой Японии, — сказал он, — даже коммунисты свободно могут выражать себя, как им хочется. Никогда не думал, что это скажу, но я горжусь тем, что я — японец. Там сейчас время больших надежд, и люди готовы учиться новому!

— Совершенно согласен, — сказал Брэд и поднял бокал с шампанским за «новую Японию».

— И за дорогого Чарли Чаплина! — воскликнула мадам Овада.

— За Чарли! — сказали мы все.

И в этот момент, сметая все на своем пути, в комнату влетела Ёсико — красивая, как никогда, в сиреневом кимоно с темно-синим оби.

— Чарли Чаплин? — сказала она. — Обожаю Чарли! Никто так не привержен миру во всем мире, как он. Очень любит Японию. Знаете, он всегда рассказывает, как ездил в Японию еще до войны. Говорит, что в отеле «Нара» самые лучшие туалетные комнаты в мире. Чарли очень привередлив в отношении туалетов. Кто-нибудь из его людей всегда проверяет туалетные комнаты даже в частных домах перед его визитом…

Исаму сосредоточенно смотрел на Ёсико, впитывая ее громадными, голодными карими глазами. Когда мадам Овада представила их друг другу, выяснилось, что Ёсико не знает, кто такой Исаму. Когда же ей объяснили, что он художник, она спросила с присущей ей непосредственностью:

— Так, значит, вы очень знамениты?

Мадам Овада тут же показала ей японские художественные журналы с фотографиями его работ. Это, похоже, произвело на Ёсико впечатление, и она спросила, сколько ему лет.

— А почему это так важно? — сказал Исаму, который знал о ней значительно больше. Он взял в свои руки ее крошечные белые ладошки. — Вы одна из нас, не так ли? Потрепанные дети истории, я — из здешних, американских лагерей, а вы — из китайских. Мы вышли из разных мест, но принадлежим единственному месту, которое имеет для нас значение, — нашему настоящему дому, стране искусства…

Я, как завороженный, наблюдал за тем, как загорался фитиль, и готов поклясться, это обещало быть погорячее банального обольщения. Сейчас за дело явно взялась сама природа: глаза Ёсико расширились, а рот приоткрылся.

— Вас использовали, верно? — спросил Имаму. — Вас использовали милитаристы?

— Да… — выдохнула Ёсико.

— Должно быть, вам было очень тяжело.

— Да, да, очень! — прошептала она, и слезы прочертили узенькие дорожки на ее белых напудренных щеках.

Исаму и Ёсикопоженились в Токио в холодный декабрьский день 1951 года, через три месяца после того, как Япония и США подписали Сан-Францисский мирный договор и оккупация была официально завершена. Весной того же года я смог вернуться в Токио в качестве кинокритика «Джэ-пэн ивнинг пост». Платили не очень много, но меня это вполне устраивало. Все уладил мой дорогой друг Карл, который был знаком с редактором — заикой, курившим трубку, по имени Сесил Сиратори. Детство, которое Сиратори провел в Великобритании и которым очень докучливо перед всеми хвастался, все еще проявлялось в виде пристрастия к твидовым костюмам и шлейфа бородатых анекдотов о давно умерших литературных персонажах, чьи подвиги в ночных клубах Лондона являлись для него источником нескончаемого вдохновения. При любом упоминании Макса Бирбома [57] Макс Бирбом (Henry Maximilian Beerbohm, 1872–1956) — английский писатель, художник-карикатурист, книжный иллюстратор. Автор множества юмористических афоризмов. на его узком лице появлялось меланхоличное выражение.