Иэн Бурума - Ёсико

Камера, которую я делил с двумя другими японцами, была хотя бы чище тех, где сидели местные или иностранцы. Кормили нас водянистой овсянкой из жестяных мисок, которые не передавали, а скорее закидывали в камеру, что очень развлекало охранников, занимавших очередь, чтобы посмотреть, как вконец отчаявшиеся аборигены пытаются слизать кусочки варева с загаженного пола. Разговаривать друг с другом не разрешалось, и с утра до вечера нас заставляли стоять на коленях. Я так и не узнал, кем были мои сокамерники. Наверное, спекулянтами с черного рынка или какими-нибудь подрывными элементами.

Начало следствия могло бы принести какое-то облегчение, если бы не тупость следователей. Нет ничего хуже сильной физической боли. Я своими глазами видел, что вытворяли с людьми сотрудники нашей Специальной полиции. Даже если их жертвы и выживали, жить им уже явно не стоило. Мною же занимались специалисты из отдела идеологических преступлений. Мой следователь был красивым хищником с пижонски зачесанными назад волосами — типаж, который при других обстоятельствах вполне мог бы управлять борделем средней руки. Я боялся худшего, но на самом деле, кроме шлепков по лицу и затрещин, физического насилия ко мне не применяли, по крайней мере вначале. Куда страшней оказалось то, что мои следователи были просто катастрофическими занудами.

Представьте, что вас засунули в купе поезда с невероятным занудой, да не на час-другой, а на многие сутки, и этот засранец все зудит и зудит, ноет и ноет без остановки, да к тому же обладает над вами безграничной властью в любой час дня и ночи. И потому мне приходилось выслушивать этого урода, этого самодовольного пидора, читавшего мне лекции о патриотизме и моральном поведении. Основной его задачей было заставить меня сознаться в преступлениях, которые я просто не мог совершить. Одним из таких преступлений было мое «декадентское поведение», которое «противоречило этике военного времени». Признание в этом я с легкостью подписал. Но признаваться в «шпионаже» или в «заговоре с целью подрыва нашего государственного устройства» мне совершенно не улыбалось. Когда же я просил предъявить доказательства моей шпионской деятельности, мне тут же прописывали затрещину и говорили, что я сам лучше других должен знать все детали. Эта игра, которой, казалось, не будет конца, могла продолжаться часами.

Время от времени от вставал из-за стола, подходил к месту, где я сидел, привязанный к стулу, и орал мне в ухо:

— На чьей ты стороне?! Ты, гребаный шпион косоглазых! Ты, долбаная марионетка вонючих китаёз! Ты, дегенеративный блядун и наркоман! Ты, позор японской нации! Как можно выиграть войну, если кругом такие извращенцы, как ты?

Я сказал:

— Я — японец, и воюю за единство Азии.

Его кулак врезался в мои и без того распухшие губы. По подбородку опять побежала кровь.

— Молчать! — завопил он. — Заткнись, мать твою! — И ударил меня снова, а затем еще раз. Его вопли, как и побои, становились невыносимыми. — Единство Азии? Красиво брешешь, гад! Трепло поганое!!

У меня еще хватило сил возразить ему:

— Это не ложь, это миссия нашей империи. А ваши действия противоречат приказам Его Императорского Величества.

Еще один удар по голове.

— Поганый лжец, гребаный китайский шпион! Если ты с ними — ты не японец. Признайся, что ты на их стороне!

А когда это животное уставало от попыток выбить из меня признание, его сменял другой персонаж, похожий на школьного учителя в очках, куривший сигарету за сигаретой. У него были на редкость крупные ступни, и ботинки он носил просто громадные — коричневые, на толстой резиновой подошве, резко скрипевшие всякий раз, когда он вставал. С ним все обходилось без крика. Он вообще говорил мало, предпочитая ждать, когда заговорю я, и бил меня, лишь когда я начинал терять сознание. Если ты провел день и ночь без сна, потому что тебя привязали к стулу, а свет от лампы бьет тебе прямо в лицо, твой мозг начинает протестовать. Сначала тебе все время хочется плакать. Потом начинает подводить зрение, и ты уже не понимаешь, насколько реально то, что творится вокруг. Дальше приходит унижение, поскольку ты больше не можешь контролировать функции своего организма. И наконец, ты превращаешься в развалину, не соображающую ни кто она, ни где находится. С тобой остается только одна реальная штука: боль.

Я жаждал сна, точно страждущий — капли воды. Я готов был сделать что угодно, написать признание, рассказать им все, что они хотели, лишь бы мне дали возможность закрыть глаза и не оказаться разбуженным ударом в зубы. Все, чего я хотел, — это несколько минут отдыха. «Учитель» протянул мне ручку и лист бумаги. Моя рука так тряслась, что я не мог писать. Но я все же умудрился нацарапать, что являюсь декадентом, братаюсь с врагами и сливаю им наши секреты. Я отдал бумагу и закрыл глаза. «Учитель» немного потянул время, разглаживая лист с брезгливым выражением железнодорожного кондуктора, поправляя очки и шевеля губами во время чтения. Затем медленно придвинул бумагу ко мне: