Иэн Бурума - Ёсико

Я не хотел больше это обсуждать — то ли из-за шока от того, как много она знает, то ли потому, что она была права, а я не хотел смотреть правде в глаза. Поэтому я снова заговорил о ее карьере. Есть у меня одна идея, сказал я. Должен признаться, неплохая идея. Почему бы тебе не остаться здесь, в Шанхае, настоящем центре китайского кино? Почему бы не начать работать на одной из шанхайских киностудий и не стать настоящей, а не поддельной китайской звездой? Я поговорю с моим другом Кавамурой. Он задействует тебя в своих фильмах. Да он и сам это предлагает. Здесь никто не обвиняет его в том, что он снимает пропагандистские фильмы. И все будет совсем не так, как в Маньчжоу-го или Японии. Ри Коран — или, лучше, Ли Сянлань — прославится на весь Китай как патриотка. И весь Шанхай будет у ее ног.

Рыдания Ри постепенно затихли. Большие глаза засверкали тем особым сиянием, которое меня всегда восхищало, светом надежды и добра.

— Я хочу еще раз встретиться с господином Кавамурой, — сказала она непреклонным тоном.

— Встретишься, — заверил я ее.

— Когда?

— Это можно устроить очень легко, — ответил я.

Она начала беспокоиться. А как же контракт с Маньчжурской киноассоциацией? И что скажет Амакасу? Я сказал, что сам поеду в Синьцзин и лично обо всем позабочусь.

— Спасибо, дядя Ван, спасибо! Я всегда знала, что на тебя можно положиться. Ты один такой…

И в этот момент, несмотря на все мои невзгоды, я ощутил нечто вроде абсолютного счастья.

Сказать, что Амакасу пришел в ярость, — значит не сказать ничего. Он страшно напился — таким пьяным я не видел его никогда. Официантки в «Павильоне Южного озера» в ужасе разбежались, когда он перевернул стол, разбросав и разлив по татами еду и напитки. Спотыкаясь, он прыгал по комнате, как взбесившийся зверь, стучал кулаками в стены и крошил вдребезги весь фаянс, попадавшийся ему на глаза.

— Я застрелю этого ублюдка Кавамуру! — вопил он. — А потом и о тебе позабочусь!

Но несмотря на весь шум и гам, Амакасу понимал, что потерпел поражение. Правительство в Токио уже одобрило производство нового фильма в честь столетия со дня окончания Опиумной войны. Азиатская киноассоциация была готова его снимать, а идею участия Ри в картине поддерживал сам генерал Тодзё. Фильм об Опиумной войне должен был убедить китайцев, что мы вместе боролись против белой расы. Кроме того, у Ри Коран не было поклонника влиятельнее, чем генерал Тодзё. Он даже заявлял, что хочет основать Клуб поклонников Ри Коран в Токио, чтобы соперничать с клубом в Синьцзине. Да и вообще, Тодзё никогда не любил Амакасу. А решениям генерала не могли перечить ни сам Амакасу, ни вся его Квантунская рать.

Наконец ярость вымотала Амакасу — и он открылся для меня со стороны, какой я в нем раньше не замечал. Со слезами на глазах, он захныкал как дитя, словно забыв о моем присутствии:

— Как она могла?! После всего, что я сделал для нее! Или молодежь больше ничего не понимает в преданности?

Я ответил ему как можно убедительнее, что дело тут не в предательстве, просто нужно помочь Ри Коран выжить. Она должна выйти на большую сцену. Не знаю, дошли до него мои слова или нет, но он тяжело опустился на пол, продолжая жалобно стонать:

— Но ведь ее сцена здесь, в Маньчжоу-го! Мы строим Новую Азию прямо здесь, в Синьцзине, и это большая сцена!

Я оставил его распростертым на татами. Больше сказать было нечего. Даже на холодном утреннем воздухе за воротами «Павильона Южного озера» его стоны все стояли в моих ушах. Мне было жаль его. Сердце этого человека было искренним, но он не понимал, что есть другой мир — новый, громадный. Ему выпало быть простой лягушкой в колодце. И никогда не приходило в голову, что Ри Коран значила куда больше любого из нас и что вспоминать ее будут еще многие годы после того, как нас с Амакасу поглотит бесконечная черная мгла.

Возможно, мне следовалоэто предвидеть, но, думаю, такое чутье не дано никому. Громкий стук в дверь, когда ты меньше всего этого ожидаешь; мужчины в гражданской одежде, которые роются в твоих вещах, швыряют на пол книги, вспарывают мебель, конфискуют письма, пока ты стоишь беспомощный, а когда все кончено, заталкивают тебя в машину без номеров, все это время поджидавшую на улице с работающим мотором. Есть от чего прийти в ужас. На самом же деле — и это довольно глупо — я думал о свежих цветах, которые только что расставил в гостиной, и о Мэй Фан, очаровательной новой актрисе из Даляня с аккуратной округлой попкой. Она, конечно, решит, что с этим приглашением на ужин я просто надул ее. Я, который в жизни не обманул ни одной прекрасной дамы!