Антон Некрасов - Джихад-Такси 2008

— Понятия не имею. Бандюга какая-то.

— А почему?..

— Давай без этих вопросов, милая! — неожиданно для самого себя взорвался Джемал. — Я знаю ровно столько же, сколько и ты!

— Не кричи на меня, — осадила его девушка.

Но Джемал словно и не слышал ее.

— Мне все это не нравится, — буркнул он себе под нос и вновь покосился в зеркало заднего вида.

Погоня не возобновилась.

— Амиран?.. Амиран…

Имя друга срывалось с губ Даура еще до того, как он приоткрыл глаза.

— Смотрите, он приходит в себя, — Гогричиани замахал рукой, подзывая медсестру.

— Ну и что, что открывает? Нам-то от этого ни тепло ни холодно. Своих-то вон класть некуда. Вон, деверь мой давеча с аппендицитом в больницу попал, так его в коридоре держали. Пока заражение крови не получил. Потом насилу откачали в реанимации, — медсестра, немолодая уже, усталая женщина в грязном халате не двинулась с места. Она возилась около металлического лотка с приборами. — Гаденыши, понаехали… Черти поганые!..

Последние слова были сказаны тихо, так, чтобы посетитель не смог их расслышать.

Санитарка подошла к Гогричиани.

— Ну что там у вас? Чего звали-то?

— Смотрите, он глаза открывает, — Гурам, не отрываясь, смотрел на лицо лежащего перед ним Даура.

— Конечно, открывает. А что ему еще делать-то? — скептически заметила сестра.

— А врач сказал, что может и не открыть, да? Если печень задело, то может и не открыть, — абхаз перевел взгляд на медсестру.

— Куда он денется-то? — женщина тоже взглянула на лицо больного. — Молодой вон… Небось жениться еще не успел, — смягчилась она. — И за что его так?

— Э-э-э! Хотел вон деньги отобрать… — Гогричиани не успел закончить фразу, как представительница медперсонала больницы разразилась новой тирадой. На этот раз куда более отчетливой, чем предыдущая.

— Дожили! Вот то-то же! При коммунистах такого не было. Жили как люди. А теперь черт его знает что… В подъезд войти страшно стало! Кругом одни бандиты! — она снова отошла к тумбочке, установленной при входе в палату. — Боисся лишний раз кошелек достать. Отымут. И везде — «апэлсыны, лымоны», «помыдоры»! Уже скоро огурцов своих не увидим. Все будут чурки продавать…

Гогричиани повернул голову в сторону, откуда доносился голос женщины.

— Это кто чурки, а? — медленно повторил он слова медсестры.

Брови его сердито сошлись над переносицей.

— Да… эти… Как их там?.. Узбеки, — осеклась женщина.

Осознание того, что она далеко зашла в своих оценках, пришло слишком поздно. Гогричиани уже был взбешен. Предательство дочери и без того сильно подкосило его душевное равновесие.

— Это кто чурки, а? Это я — чурка, да? Моя дочь — чурка?! Да она у меня краше, чем твои расписные красавицы! — Гогричиани не мог говорить. Его глаза начали слезиться.

Сцену прервал очередной стон, вырвавшийся из груди больного. На этот раз медсестра сама подлетела к его постели.

— Кто здесь? — прошептал Даур и с трудом открыл глаза.

— Это я, Гурам. Ты меня помнишь? — прошептал Гогричиани первое, что пришло ему в голову. Что следовало говорить в подобных случаях, он совсем не знал.

— Амиран… Что с ним? — еле слышно прошептал Даур.

— Он умер, — машинально брякнул Гогричиани.

— Нет!

— Умер он. Здесь его нет, Даур. Здесь я, Гурам…

— Нет… — Даур снова закрыл глаза.

— Эй, Даур, Даур, — Гогричиани помахал перед лицом молодого человека рукой. — Я здесь. Посмотри на меня. Это я, Гурам. Ну, как тебе еще объяснить, да?

Даур распахнул глаза. Над ним был белый, с потрескавшейся штукатуркой потолок больничной палаты. Он попытался поднять голову, но тут же со стоном уронил ее обратно на подушку.

— Давай, давай, сынок. Хочешь присесть — садись, доктор разрешил, — медсестра услужливого нагнулась над головой больного. От ее прежней агрессии не осталось и следа. — Ну-ка, давай, садись, садись. Нечего болеть-то. Тебе вон еще работать и работать. Молодой-то какой. Ишь ты, и не таких привозили. Что там, сотрясение… Вон давеча в соседней палате… А ну, помогите посадить вашего красавца, — обратилась она к Гогричиани.

Женщина взяла Даура за плечо. Отяжелевшее, расслабленное тело было неподъемным. Гурам встал со стула и осторожно локтем оттеснил санитарку в сторону.

— Дай я подниму его.

Даур снова застонал. Стал осматриваться. В палате, кроме его, было еще семь коек. Все были заняты. На той, что стояла в дальнем углу, лежал мужчина и тихо постанывал. На соседней с Дауром койке сидел дед и громко кашлял. Даур посмотрел на Гогричиани. Шеф заметно похудел, осунулся. Даур никогда прежде не видел его настолько подавленным.