Петер Маргинтер - Барон и рыбы

Барон шел на поправку очень медленно. Прошло три недели и два дня, пока он не оправился настолько, что смог перенести дорогу до Дублонного дома в раздобытом Кофлер де Раппом паланкине.

В конце его пребывания в пастушьей хижине светское общество Пантикозы повадилось регулярно предпринимать загородные прогулки «к барону». Допускали к нему не каждого, поскольку врач запретил тревожить больного, зато в лугах, наполнявших ароматом его комнату, можно было устраивать веселые пикники, а доносившиеся в открытое окно смех и пение шли барону только на пользу. Он всякий раз подробно расспрашивал Симона, кто пожаловал, и передавал обществу самые теплые приветы. Один бургомистр счел несовместимым со своим положением нанести визит тому, чьи многочисленные нарушения законного порядка стали предметом постоянных пересудов в салонах Пантикозы; когда во время веселых застолий только и речи было о том, что здоровье барона пошло на поправку, а ему всего и оставалось, что молча помешивать свой кофе глясе, он чувствовал себя обойденным.

Понемногу Симон узнавал, что же произошло в пещерах Терпуэло. Сперва, если только барон не спал или апатично не думал о чем-то своем, это был лишь отрывистый шепот. При этом ему явно было совершенно безразлично, здесь ли слушатель. Он полагал свои воспоминания чем-то нечистым, от чего следует избавиться, и даже когда силы вернулись к нему, продолжал понижать голос, заговаривая об этих страшных часах, а его тонкие губы горько кривились. В мыслях он снова и снова возвращался к Пепи, превращающемуся в пещере в памятник из белого камня.

— Вы когда-нибудь видели муху в янтаре, Симон? — слабо шептал он. — Через несколько лет — или десятилетий — Пепи тоже будет таким. Сначала известняк покроет его очень тонким и хрупким слоем, как вуаль из молочного стекла. Тронешь пальцем — и разбежится сеть волосяных трещинок. Пожалуй, сверху, на голове, он будет чуть толще, туда ведь капает. У него вырастет маленький белый рог, такой белый ночной колпачок. На конце сталактита собираются крупные капли, прямо как в грозу, а падая, они разбрызгиваются мелкими капельками. Но падают они до ужаса редко. Вы помните электрические часы, раньше они были на всех вокзалах? Из-за них я ненавидел ездить поездом. Как страшно ждать, пока минутная стрелка перепрыгнет на следующее деление. И, безусловно, вы читали о китайских пытках, когда на голову капает вода. Так и Пепи сидит в проклятой пещере и превращается в камень под вопли моржей!

Симон считал своим священным долгом развеивать мрачные фантазии барона. Он рассказывал, как все цветет, а луга и леса пенятся юной листвой, как резвятся на лугу ягнята пастуха, которых красавицы Пантикозы убрали лентами, и советовался, кого из посетителей в следующий раз допустить к больному. Только ночи были пугающе длинными.

— Они распевают вокруг него, — бормотав барон. — О да, петь — это они умеют. Может, Пепи все же нужно вытащить и похоронить по-христиански? Симон, скажите коменданту, раз он военный, то наверняка без всякой лицензии может появляться в запретной зоне! Конечно, тогда все узнают, что мы были в пещере, и бургомистр кинется отдавать распоряжения или судить и выносить приговоры…

— Только высказывать суждения, г-н барон. Приговоры выносят лишь судьи.

— Пусть. И пусть меня осудят. Я заслужил. Я…

— Г-н барон, — перебил Симон, — конец истории надо рассказывать быстро.

— А то слушатели заскучают, да?

— Нет, г-н барон, настанет утро. А вы не спали.

Как-то раз барон вспомнил о записанной Пепи симфонии моржей. Изрядно перепачканные и промокшие ноты лежали в кармане изодранной куртки, висевшей на вбитом в стену гвозде. Тут-то и обнаружились достоинства патентованного карандаша для подводного письма: хотя листки размокли и измялись, а высохнув, склеились наподобие папье-маше, так что отделять их друг от друга приходилось с величайшей осторожностью, записи Пепи оказались ничуть не поврежденными. Обыкновенные чернила наверняка расплылись бы, даже настоящая тушь не так стойка, как патентованный карандаш.

— Вы читаете ноты? — спросил барон секретаря. — Нет? Я и забыл, что вы не слишком музыкальны. Он внимательно глядел на линейки, по которым, как муравьи, карабкались ноты. — Или я ничего не понимаю в музыке, или Пепи сильно переоценил свои возможности.

— А может, это современная музыка? — предположил Симон.

Дважды в неделю барона навещала г-жа Сампротти, и он всякий раз поджидал ее с большим нетерпением. Симону приходилось высматривать ее, выходя во двор. Минута в минуту она появлялась у могучей ели на краю луга, восседая на белом осле, которого под уздцы вела Теано. Иногда она прихватывала бутылочку собственноручно изготовленного эликсира или мешочек сухих трав, из которых Симон потом готовил настой, но чаще она просто садилась у постели барона и слушала. При ней барон казался спокойным и умиротворенным. Ей единственной он поведал все без утайки, начиная с того, как они с Пепи отправились в путь, и до смутного образа мужчины с бородой, лихорадочно-неопределенного, и это было последнее, что удержалось у него в памяти от злополучной экспедиции. Разумеется, и Симон узнал то же самое из отрывистых рассказов барона в тяжелые минуты, но у него никогда не сходились концы с концами. Саломе Сампротти оказалась замечательной слушательницей, и не только слушательницей: она помогала барону разобраться в обрывочных воспоминаниях. Если он сам не до конца был уверен в своих словах, она давала ему ключ, молниеносно прояснявший ситуацию.