Петер Маргинтер - Барон и рыбы

Морской волк Гол мчался на флагмане. Когда при первых порывах бури диригаторы со звоном закрутились вокруг собственной оси, все взоры со страхом беспомощно обратились к нему, ибо по молчаливому согласию он был признан адмиралом. Флагман поспешно сигнализировал: «Надеть спасательные костюмы. Диригаторам держать курс на юго-восток. Принайтовать все подвижные предметы. Следить за балластом», — а потом его поглотили тучи.

Барон, Симон и Пепи лежали на дне гондолы. Барон вцепился в ножки сиденья, Пепи, стуча зубами, залез под кресло. Симон держался за решетку одного из отверстий, что было крайне глупо, поскольку его тут же начало страшно мутить.

«Как хорошо, что я не уделаю гондолу», — подумалось ему.

Откуда-то прилетела и прилипла к мокрому полу рядом с бароном промокшая карта, восьмерка бубен, зловещий след партии в бридж. Положение путешественников было бы не таким отчаянным, если бы ураган сохранял постоянные силу и направление, но коварные порывы ветра раскачивали гондолу как качели, она вертелась волчком, путалась в собственном такелаже и наконец, едва не перевернувшись, косо повисла на вантах, причем почти лишившийся чувств Симон очутился в самой нижней точке и пытался рукой удержать желудок, вознамерившийся удрать вверх по пищеводу. В голубом сверкании молний к нему скатился барон. Опередившее его пенсне проскользнуло под рукой Симона сквозь решетку. Как две замерзшие слезинки, оно в последний раз сверкнуло над незнакомым городом, откуда несся колокольный звон.

Жесткие бароновы усы укололи руку Симона, колено больно затерлось в ребра.

Потом прямо рядом с ними раздался оглушительный удар грома, и все трое лишились чувств.

Придя в себя, Симон подвинул барона, все еще лежавшего на нем. Он лишь наполовину пришел в себя и был отчасти в изумлении от того, что остался в живых, а отчасти — пребывал в царстве скользких чудищ, колодце, полном осьминогов, из глубин которого неясно различал немногим более приветливое небо. Буря с ликованием ревела, наигрывая на струнах канатов сольную какофонию. Их поливало дождем. Тихо скулил Пепи, застрявший между ножками сиденья. Опустошенный Симон прислонился головой к решетке, словно намериваясь разглядеть завтрак, который разметало где-то внизу по лугам не то Бельгии, не то Франции. Весь ужас их положения дошел до него, когда внизу пронеслась верхушка дерева. Потом, ниже, показались взломанные льдины. В разводьях тускло блестела вода. Потом опять деревья, множество макушек, некоторые — на расстоянии вытянутой руки: наверное, лес. Потом прогалина с мрачным замком, и его башня — уже гораздо выше гондолы. Симон расслышал даже, как с грохотом захлопнулась ставня.

Если бы на такой скорости их швырнуло оземь, о горный склон, дерево или здание, это означало бы смерть или множественные переломы. Освободясь от гнета стонущего барона, Симон выпрямился и, используя в качестве ступенек вделанные в порт ящики, промокшее содержимое которых усеивало все вокруг или просто выпало из гондолы, добрался до висевших за бортом мешков с песком. Крепко уцепившись одной рукой за круглое отверстие, из которого вывалился жестяной умывальный таз (он тарахтел теперь в ногах у барона вместе с осколками бутылки из-под портвейна), другой — сквозь длинную прореху в плаще — он искал складной нож. Наконец нашел его в кармане пиджака. Тем временем гондола задела за верхушку высокой сосны и стала вращаться вокруг того, что еще можно было считать ее осью. Симон обрезал мешок за мешком. Семь толстых серых колбас плюхнулись в лес Везанжа. Они спугнули косулю и двух браконьеров, пережидавших непогоду в заброшенной хижине углежогов. С облегчением переведя дух, Симон удостоверился, что грозные макушки ушли вниз. На четвереньках он добрался до газовых баллонов. Сколь мелодичным показалось ему тихое шипение сжатого водорода, устремившегося по резиновой трубке в баллон и поднявшего их еще выше, прямо в облака, густые настолько, что Симон едва различал барона, лежавшего менее чем в двух метрах. Тогда он закрутил вентиль и осторожно съехал на прежнее место. В одном из не до конца вытряхнутых ящиков он наткнулся на серебряную фляжку с водкой и влил ее содержимое в бледные уста барона. Тот закашлялся, глотнул, чихнул, с удовольствием облизал с усов водку и открыл глаза. Симон помог ему подняться и сесть, прислонившись к вантам.

— Благодарю, Айбель, — прошептал барон.

Тогда Симон занялся Пепи и освободил его из ножек сиденья. Вместе они предприняли рискованную попытку распутать канаты и привести гондолу в горизонтальное положение. Симон прищемил большой палец, а Пепи чуть не вывалился. Диригатор жалко болтался у них над головами как ненужная латунная финтифлюшка и показывал стальной стрелкой, служившей для указания курса на градуированной шкале, на камбуз, из-под дверцы которого ползла клейкая смесь апельсинового джема с соусом камберленд.