Ильза Айхингер - Великая надежда

— Занавеска, — пробормотал Леон и предостерегающе протянул обе руки.

— Занавеска, которую в последние дни вышивала Ханна.

— Для дома на шведском побережье.

— Для белой комнатки с высокими окнами, где будут спать ее семеро детей.

Семеро детей, которые спят так крепко, что никто не в силах их разбудить, семеро детей, спящие так сладко, что никакой Бог их не потревожит. Семеро детей, на которых не пало проклятие родиться, носить клеймо и быть убитыми.

— Когда ты ее видела, Эллен?

— Вчера, поздно вечером.

— Она уже что-то знала?

— Да.

— И что она делала последнее?

— Укрепляла пуговицы на пальто.

— Семь пуговиц, — сказал Леон.

Снова побежала трещина по льду темного пруда, и бежать дальше становилось все опасней.

— Она еще хотела написать вам письмо, — сказала Эллен, — но не успела и дала мне только это. Сказала, если вам это понадобится для игры, она не против.

— Не нужно было у нее брать, Эллен: ей бы пригодилось от мух или от солнца.

— От солнца?

— Потому что Ханна не любила слишком яркое солнце. Говорила, солнце — обманщик, оно меняет людей, делает их жестокими.

— Поэтому занавеска должна была колыхаться на морском ветерке. Слегка колыхаться в окне!

— Будет колыхаться, — сказала Эллен.

— Саван, — тихо сказал Георг. — Для мертвых детей.

— Ты про кого? — испуганно спросил Герберт.

— Не про тебя, малыш!

— Нет, ты имел в виду меня!

— Может быть, я имел в виду всех нас, — пробормотал Георг.

— Лучше бы Ханна оставила покрывало у себя, может быть, оно бы ее защитило.

— Остается только то, что отдаешь.

Дети испуганно подняли головы. Никто так и не понял, кто это сказал. Светлый голос Ангела в мрачном сне. Нам остается только то, что мы отдаем.

Так отдайте же им все, что они у вас берут, ибо они от этого станут еще беднее. Отдайте им ваши игрушки, ваши пальто, шапки и жизни. Раздарите все, чтобы это вам осталось. Кто берет, тот теряет. Смейтесь над пресыщенными, смейтесь над успокоенными, что лишились голода и тревоги — драгоценных даров, ниспосланных людям. Подарите последний кусок хлеба, чтобы сохранить голод, отдайте последний кусок земли и пребудьте в тревоге. Озарите тьму сиянием ваших лиц, чтобы оно стало еще сильнее.

— Играйте дальше! — сказал Леон.

Иосиф оперся на свой суковатый посох. Мария легко положила руку поверх его руки, а маленькая собачка с белым пятном на левом глазу подбежала ближе, хотя в Писании о ней нигде не упоминалось. Не задавая вопросов, она играла неназванное, ту тишину, которая несет в себе плоды.

Иосиф и Мария остановились, изнемогая от усталости, и попытались заглянуть друг другу в лица, но им было уже почти ничего не разглядеть. Лица остальных тоже растеклись, как светлые краски по черной тени. В этой все прибывающей дымке стало ясно, как недостижим один человек для другого, как недостижим он сам для себя и для всех преследователей.

Мария испугалась.

Она вцепилась Иосифу в рукав и кивнула на трех спящих перед комодом бродяг. Один из них во сне перевернулся на другой бок и, не просыпаясь, шевельнул губами:

сказал Ангел. Мария разочарованно выпрямилась.

прошептал второй бродяга.

Мария опять наклонилась.

устало перебил ее Иосиф. По нему было заметно, что он бы охотно прилег рядом, если бы он не был Иосифом, Иосифом званым, которому было страшно стать избранным.

И в третий раз испугалась Мария. Кто-то включил свет в прихожей, и свет сквозь стеклянную дверь проник в комнату. Стеклянная дверь задрожала, не воспринимая очертания детей, которые перед этим холодным блеском оставались темными.