Хаймито Додерер - Избранное

Пошли рассказы. Один из товарищей Брандтера прослышал в Вене о его судьбе. Они обсуждали происшедшее без церемоний, по-солдатски.

— Ну и ловкач же ты! Из-под виселицы да прямо в брачную постель! Сладко было небось! Не всякому так везет, экий счастливчик! Тебе всегда везло. Меня б они вздернули за милую душу, никакой не нашлось бы заступницы.

(Этому нетрудно было поверить, глядя на его грубое, покрытое шрамами лицо.)

В таком духе они без умолку болтали и дальше, и Брандтеру пришлось пересказать в подробностях весь ход тех давних неприятных событий. Посыпались вопросы: где он теперь живет, да чем кормится, да что поделывает жена и как ему с ней спится? Оба молодца так громко ревели и ржали, что весь зал невольно стал прислушиваться к их беседе.

Брандтер не пил. Он только делал вид, что пьет, но вино в его стакане не убывало. Двое остальных, по-видимому, хватили лишку еще до встречи. Шквал их вопросов оглушил Брандтера, он чувствовал стеснение в груди. Наконец ему удалось их перебить:

— Ну а вы, а вы? Расскажите в конце концов о себе, черт побери!

— А мы — под знамя Кольтуцци! — сказал тот из них, что был пониже ростом, по происхождению шваб. — Хватит с нас, потрудились на сельской ниве, где хозяин из тебя последние соки выжимает. Да здравствует конница Христова!

— Как, опять завербовались?! — воскликнул Брандтер.

— Да, да, Кольтуцци, Кольтуцци! — заревели оба. — Кольтуцци вербует ветеранов. Вроде бы турок опять зашевелился. Порубаем турка!

— Вы уже взяли задаток?! — спросил Брандтер, от волнения перегнувшись через стол.

— И немалый! — рявкнул длинный с широкими плечами. — Прибавь еще квартирные и за фураж из здешних деревень, на пять недель вперед.

— Из здешних деревень?

— Ну конечно! Скоро здесь будет проходить эскадрон из полка Кольтуцци, их на юг посылают к вендам, уж не знаю зачем. А мы, значит, сразу в седло — и за ними. Новые мундиры уже у нас на квартире, нам их выдал вербовщик. Коней и оружие пригонит для нас эскадрон. Нас тут шестеро на постое, все бывалые ребята.

Длинный еще не кончил, как Брандтер, обернувшись, заметил двух знакомых унцмарктских крестьян, сидевших за столом позади него, — давно ли они там сидят или только сейчас пришли, этого он, конечно, не знал. Он с ними поздоровался, они кивнули в ответ. Когда Брандтер вновь оборотился к своей компании, то даже его подвыпившим товарищам бросилось в глаза его внезапно помрачневшее лицо.

— Что это на тебя нашло, Брандтер? Чего ты нос повесил? Может, кто косо на тебя поглядел? Пошли-ка вздуем его хорошенько!

— Да нет. Только говорите потише. Незачем всякой дубине безмозглой знать, о чем мы тут толкуем.

— Слушай, Брандтер. Пошли-ка с нами. Бросай свое барахле. Вербовщик еще здесь, — сказал низкорослый шваб.

Брандтер тупо уставился на него.

— Этому быть не можно, — почти беззвучно отвечал он.

— Почему? — простодушно спросил шваб. — С женой расставаться жалко?

— Осел! — рявкнул на него длинный. — Ему-то небось не жалко, да только не сносить ему головы, коли он от нее сбежит. Ты пойми, — объяснял он, такая жена, раз уж она выпросила себе мужа с виселицы, для него все равно что крыша над головой, приют. Уйдет он оттудова, и мастер-вешатель враз накинет на него петлю. Какая уж тут солдатчина!

Коротышка сидел с раскрытым ртом, зиявшим, словно воронка.

— Ребята, прошу вас, говорите тише, — с мукой в голосе сказал Брандтер.

Они выпили еще по стаканчику, на брудершафт, после чего бывший капрал ушел.

Когда он ехал обратно, посыпал мелкий дождик, и, как бывает в долинах Штирии, берег Мура сразу заволокло плотной завесой тумана. Домой Брандтер прибыл поздно и не застал жены — она, должно быть, ушла к соседям. Не притрагиваясь к ужину, он принялся ходить взад и вперед по горнице. Не то чтобы он хотел дождаться Ханны. О ней он сейчас почти не думал. Когда позже она пришла, они обменялись всего несколькими словами.

— Потерянный рабочий день, — сказал Брандтер.

— Ну, а ежели бы и был у тебя подмастерье, — возразила Ханна, — тебе бы все равно пришлось самому ехать за железом. Подмастерью такого не поручают.

В последующие дни Брандтер спал неспокойно и с рассветом обычно был уже у себя в мастерской. Прошла, наверное, неделя со дня его поездки в Юденбург, и вот однажды, поднявшись особенно рано — звезды только начинали меркнуть, а на реке еще лежал туман, — он вышел во двор, чтобы дождаться рассвета. Очертания горы напротив, такие привычные при свете дня, сейчас пока не родились, не определились, а едва слышный равномерный шум реки, протекавшей в каких-нибудь полутораста шагах от дома, делал тишину еще ощутимей. Брандтер, сидя на лавке перед домом, пил подслащенное молоко, которое каждое утро стояло для него наготове в теплом устье печи, и закусывал свежим белым хлебом. Легкие нарушения безмолвия, при этом производимые — например, тихое дребезжание кружки и тарелки, когда он ставил их на лавку, — сразу же поглощались огромным запасом тишины, накопившимся за ночь, и эти только что нанесенные крошечные ранки на девственном теле занимавшегося утра тотчас затягивались снова. Утро же нежно и властно окутывало одинокого человека, будто незримое толстое одеяло.