Наталья Рубанова - Короткометражные чувства

Вернулся за полночь, позвал, хлопнул дверью: забытая зубная щетка пошатнулась и упала в раковину, а грязные серебряные ложки, разбросанные по кухне, рассмеялись.

«Идиот!» — так и не сказала Она, достаточно изящно покрутив у виска томиком Хармса, и поглотилась подземным переходом.

Я подошел к ларьку и, взяв почему-то «девятку», с которой слез уже давно, задумался. А сделав несколько глотков, озадачился дискриминацией буквы Ё по у.е. — шному курсу человеческих отношений: почему Она всхлипнула?

Иногда Она принимала меня слишком близко к сердцу — обычно в те дни, когда ее очередное (увлечение? хм!) отсутствовало. Но сейчас Она как будто сломалась и, так и не сказав «идиот», достаточно изящно покрутила у виска томиком Хармса. Да еще поглотилась. Подземным переходом. Вот и все.

Я был с бодуна и несколько суток едва спал. Похмелье приводит меня подчас в экстатическое состояние: восприятие обостряется, и я полностью соглашаюсь с Веничкой. Так случилось и в этот раз. Я сел на «Выхино», стараясь казаться нормальным. Но где-то к «Кузьминкам» подступила тошнота — пришлось выйти на улицу.

Я нащупал телефонную карту в кармане и позвонил Юрке:

— Слушай, перезвони, а? Говорить не могу, тошнит…

Я же не мог ни молчать, ни ходить, а потом вспомнил, что сегодня нужно еще в одно место. Подавив очередной «позыв», я потащился к метро. До нужной станции оказывалось не менее получаса, и я начал разглядывать женщин. Одна была очень даже: длинные тонкие ноги, и вообще… Другая оказалась круглой дурой. Третья читала женский роман, и меня чуть не вывернуло на обложку. Седьмой манекен окончательно утомил: я прикрыл глаза.

На воздухе стало лучше: я зашагал прямо по курсу. Там уже сидели какие-то люди, а стол их был заставлен тем, что едва ли могло в меня влезть.

Потом я увидел Ее — так мы повторили немую сцену «Ревизора». Она же была еще и уже хороша, но, кажется, совершенно затрахана анутражем, поэтому мы молча сидели за столом и выпадали в осадок. Ее опять выдали глаза: единственное место, которым Она не могла врать. По крайней мере мне.

Потом я долго ждал Ее у выхода.

Она сказала, что спешит, и надела темные очки.

Ее Сенти-Ментальная оболочка оперлась о мою руку.

Через час мы уже торчали в каком-то дешевом кафе, и Она распиналась о дзэнском мышлении Даниила Ювачева, тем самым нивелируя весь дзэн.

Потом сказала:

— Я в туалет хочу, — и ушла.

И я подумал почему-то, будто Она уже не вернется. Вот что такое четвертый день пить. Но Она вернулась. И сразу закурила. Я для приличия спросил: «Как дела?» — а Она, выпустив дым, только рассмеялась. И все.

На ней была какая-то обтягивающая одежда. У меня возникло даже какое-то желание. Но я сразу же его подавил. Чтобы Она не принимала слишком близко к сердцу.

А она, паршивка, рассказывала о своем новом романе: «Телеведущий. У него больная печень, дача в Карачарово и полное присутствие денег. Мне не нравится с ним целоваться. Я вообще не хочу ни с кем целоваться…» — говорила Она, слишком быстро водя указательным пальцем по краешку пивной кружки. Я помнил это движение: в ту пору, когда Она еще не посвящала меня в свои приключения, так выражались ее сомнения по поводу реальности происходящего.

Я сказал, что написал для Нее письмо, но не отправил. А Она опять за свое:

— В туалет хочу.

И мне опять почему-то показалось, будто Она не вернется.

Но Она снова вернулась, застав меня врасплох:

— Если я… то ты?.. — и осеклась, захлопав ресницами.

Я заказал еще пива и посмотрел на Нее с сожалением:

— Ты живешь, как в рекламном ролике. Оставь все.

Она тут же запротестовала, выдавая себя за кого-то другого: только я-то знал…

— Почитай Кастанеду. Всего. А потом опять начни с третьего тома, — сказал я Ей уже у метро.

А Она почему-то покрутила у виска томиком Хармса и быстро надела темные очки.

Оставшись в одиночестве, я решил было пройтись, как вдруг заметил на мосту какую-то барышню: она, почти «опрокинув» свою тушку с перил, многозначительно смотрела на воду. В голове пронеслись, так скажем, сюжеты: так я подбежал к несчастной, чтобы спасти. Мои благие намерения увенчались сдавленным: «Уйди, тошнит…» — ее чудом вывернуло не на меня.

Я отошел, опять не совершив подвига.

А через несколько дней я обнаружил в почтовом ящике конверт (в прошлом веке письма еще отправляли в конвертах). Ее почерк изменился, а содержание ушло в междустрочье. Вот что там было: