Наталья Рубанова - Короткометражные чувства

Входит Кузя — мальчик с седыми висками.

Кузя, как хорошо, что ты пришел, Ёлочка свихнулась. Что, правда? Да-да, она хочет изменить молекулярную структуру. Это ничего, главное, чтоб дом не сожгла, вздыхает Кузя. Ёлочка, как ты тут? А как я тут, Кузенька? Живу я тут. С кем живешь-то? С деревом, Кузенька, с деревом. Как его зовут? Бу-ра-ти-но. Ёлочка, может, ты хочешь обратно в лес? Нет, обратно уже нельзя. Можно только изменить частоту вибрации. Зачем? Чтобы стать счастливой. Ты разве несчастна? А разве можно быть счастливой, когда из условных двенадцати чакр людям оставили только две? Кто «оставил»? Не важно. Сначала мы были почти боги, у нас работали все чакры — условно семь в этом теле, и пять — вне. А потом нас заразили, и у нас сейчас работают только две — на уровне выживания и размножения. Животные мы, Кузенька, это и печалит. И как давно это случилось? Тысяч триста лет назад, где-то так… Ёлочка, и как мы теперь будем жить? Елочка прищуривается: Крутиться по часовой стрелке! Три раза в день, по 33 оборота. Это единственный шанс.

Ёлочка встает с пола, скрещивает руки, сводит ладони и начинает крутиться, считая обороты. Кузя садится на пол: Я не хочу, говорит он, изменять молекулярную структуру, и тебе не советую. Поживи пока так. Ёлочка даже останавливается: Но зачем мне — так ? Кузя не отвечает и пытается уложить Ёлочку. В это время открывается форточка и в комнату влетает Электронная Ведьма. Она говорит на греческом, ее не понимают. Тогда она подносит спичку к книжному шкафу, предварительно облив его бензином. Шкаф вспыхивает, Кузя хватается за голову, Ёлочка начинает смеяться. Книги горят синим огнём. Электронная Ведьма превращается в тонконогого слоника Дали и скачет по облакам.

Вот это кайф, говорит Ёлочка, задыхаясь от дыма. Вот это — не бня! Ты самое настоящее дерево, расстраивается Кузя и умирает. Ёлочка завидует изменению частоты его вибрации. Электронная Ведьма забирает труп и нежно убивает Ёлочку. Ёлочка счастлива. Ей не больно.

…вдрабадан явится орать начнет денег требовать а деньги откуда поди на трех работах-то шваброй помахай только б кулаки не распускал скотина чего на аборт не пошла дурында ребеночка ей подавай видите ли вот и подавись на старости лет своим ребеночком жеребеночком козленочком жизни нету да и не было ее никогда жизни чего видела видела-то чего детство считай и то украли мамашка как за отчима вышла так к бабке в деревню засунула зимой в резиновых сапожках бегала кости ломят надо говорят к ревматологу а есть разве время по ревматологам этим сама в восемнадцать выскочила чтоб от бабки-то хуже стало поди-принеси да еще все не так аборты опять же детей не хотел первый помер вторую залечили развод потом-то второй раз вроде как по любви хороший был смирный пил поначалу немного по праздникам потом каждый день а там и печень в дырках господи а денег Черт и ле не дашь посуде конец а то и лбом об стенку колошматиться начнет больной больной же васильевское отродье голоса слышит шизофреник сынуля табуреткой на мать это ж надо бугай здоровый корми его сил никаких устала хоть в гроб ложись сколько ж терпеть одного алкаша схоронила другой со свету сживает как вчера на подоконник сволочь встал орет я мать щас выброшусь если денег не дашь я мать щас выброшусь гнида перед соседями не то что неудобно в глаза смотреть не моги цепочку золотую пропил телевизор пропил ковер пропил а больше и нечего холодильник не вынес тяжелый наверное развяжи руки господи хуже ада ты прости коли можешь не умею молиться не умею в церкви-то даже страшно стоять не там ступишь бабки сразу цыкают противные вредные они как ты при себе таких держишь только а я свечку тихонечко вот поставлю да разве дойдет до тебя огонек-то ее вон их сколько поди каждому помоги всей жизни не хватит знаю умом не понять не знаю за что мучаешь так только изводишь за что меня что сделала тебе я мы же все простые люди простые люди-и-и-и…

Лизавета Федоровна, еще секунду назад крепко сжимавшая поручень, вдруг обмякает, безвольно опускает руку и затравленно оглядывается: собственно, как по нотам — да и чего хотела-то? Та же предсказуемость скучных поз, те же унылые сочетания грязно-черного и темно-коричневого, тот же пар из крикливых ротовых отверстий с нелеченными зубами да все та же ее, Лизаветы Федоровны, уязвимость.

Каждый вечер, возвращаясь с работы, она протискивается в неудобную дверь автобуса (маршрутка, не говоря уж о машине, — для неэкономных «белых») и думает, увертываясь от локтей: вот толкни ее — да что «толкни»! дунь , — и тут же она рассыплется, превратившись из «каменной бабы» в горстку белого песка — того самого, увиденного во сне лет двадцать назад: не достать, не потрогать, не забыть никогда: и вообще — ничего, нигде, ни с кем, и нечего о том! Не до лирики — неделю как обчистили: аккуратный разрез на сумке, сразу и не заметишь: профи, профи, ловкость рук, достойная восхищения — и не почувствовала ведь, и ухом не повела, мать их…