Александр Силаев - Рассказки конца века

Судья вздохнул и быстро заговорил:

— Как известно суду, вы обвиняетесь в легком преступлении сексуального характера, выраженному в пренебрежении к установленному законом регламенту. По свидетельству электронных средств наблюдения, вмонтированных в ваш диван, при совершении полового акта с вашей женой вами было допущено нарушение второго параграфа постановления номер двести пятнадцать бэ-аш регионального управления сексуальных проблем от тринадцатого января этого года, регламентирующего время акта. Суть совершенного правонарушения исчерпывается тем, что вы кончили на две с половиной минуты позже, чем вам рекомендовала областная инструкция. Смягчающими обстоятельствами являются эффективность вашего труда по месту основной работы, спокойные и доброжелательные отношения с товарищами, кроме того — незлоупотребление сильными наркотиками и отсутствие судимостей до этого дня. Можете ли вы назвать дополнительные обстоятельства в свою пользу?

— Жене тогда очень понравилось, — ухмыльнулся он. — Кайфовала, бедняжка.

— Это говорит не в вашу пользу, а о морали вашей супруги, — сухо ответил судья. — Кайфовать при нарушении инструкции — это тоже, знаете ли, подсудное дело. Вы должны быть благодарны нам, что мы не заметили ее соучастия.

Блондин покачивал ногой, разглядывая стены и потолок…

— Повторяю в последний раз: вы признаете себя виновным?

— Да ни черта, — отозвался мужчина.

— Суд учтет тон и лексику ваших ответов, — пообещал судья. — И если у адвоката и прокурора нет возражений, я начинаю формирование приговора. Как видите, все происходит на ваших глазах — я вношу обстоятельства дела и «Справедливость» определит…

Судья повернулся к компьютеру и застучал по клавиатуре. Желающие могли видеть, как он без ошибок заполнил таблицу, загнав в машину первичную базу данных. Программа решила, что этого мало. На экран посыпались вопросы, рожденные мертвой логикой «Справедливости»:

1). Часто ли подсудимый пользуется презервативом?

«Нет»

2). Сколько раз изменял жене?

«1» (Обвиняемый сказал, что ни разу, но улыбнулся и судья ему не поверил.)

3). Оскорблял ли суд нецензурно?

«Нет»

4). Сколько лет жене?

«26»

5). Лечился ли от импотенции?

«Нет»

6). Хорошо ли позавтракал в день суда?

«Да»

7). Образование подсудимого?

«Высшее гуманитарное».

С последним ответом экран мигнул и превратился в черный прямоугольник. Через пару секунд судья зачитал высветившейся приговор:

— В соответствии с законом вы подвергаетесь тюремному заключению на семнадцать с половиной часов и штрафу в размере трех четвертых дневного дохода. Апелляции не подлежит.

Мужчина расхохотался.

— Уведите осужденного, — сказал судья.

Поиск камеры занял пятнадцать минут, вплоть до тринадцатого этажа все помещения были заняты. Согласно закону, теперь ему оставалось сидеть немного меньше — всего семнадцать часов с четвертью.

В камере тюремные служители предложили сделать ему массаж, но заключенный послал их к черту. Открыл бар и выпил в полном одиночестве две бутылки вина. К вечеру ему надоело ждать, он уснул и был аккуратно разбужен вмонтированным над кроватью свистком. Его звали поиграть в волейбол с осужденными по более весомым статьям.

Ну их, сказал он, доставая третью бутылку.

Он глянул на циферблат и приготовился сидеть еще три часа.

Его звали Валя. Он ходил низенький, толстоватый, с постоянной улыбкой на широком добродушном лице. Он шел быстрой походкой и комично всплескивал руками, если дела шли не так, как ему хотелось: получалось театрально и немного смешно.

Не так интересно, кем он был по профессии, но память подсказывает, что Валентин служил инженером. Он не превратился с годами в начальника, ему подходила суть подчиненного: он не хотел ломать людей, распоряжаться и отвечать за них, добавляя к своей жизни чужие. Люди его любили, наверное. Но любили не в лучшем смысле этого слова, а просто так. Не за что его ненавидеть, вот и вся любовь. Хотя родился он симпатичным.

Сорок лет жизни не принесли ему ни денег, ни чудес, ни семьи. Так он жил без вопящих детей и астральных штучек, не сказать, чтобы припеваючи, но без печали, без тоски в белесых глазах, без глухого отчаяния, без чистых слез и запоздалого крика.

Он никогда не повышал голоса. Даже и не хотел. Видать, в детстве не научился, а может и не надо было его повышать, моменты не те, люди не те, обстановка не располагает. А на него голос повышали. Как на такого не повышать. У него слишком многое не получалось: бумаги, счетчики, цифры… Когда у него не получалось, он отбрасывал папки в сторону и комично вздыхал: устал я от этой жизни. Иронией он как бы искупал неудачу. После нее окружающие мигали улыбками, заходились пристойным смехом, легко одобряли и жалели его. О неудаче временно забывалось.