Александр Силаев - Рассказки конца века

Так вот, в его родной стране антинародные силы совершенно не скрывали себя. Страна, как мы помним, была на редкость демократическая, поэтому антинародным силам жилось там вольготней некуда. И собирались подонки на свои антинародные митинги. Сборища требовалось разгонять, не нарушая прав граждан. Это выглядело так: у ребят отбирали табельное оружие, выдавали цветы и бросали в людское море.

Ох и лютовала толпа! Люди не принимали цветов, злобно щурились и грязновато ругались. Полиция стонала, но работала. Их единственным оружием было слово.

«Круговорот людей — высшее достижение демократии, самое прогрессивное из всего того, что мы поимели, самое-отсамое, самее некуда, это же нефальшивое равенство, единственно нефальшивое равенство на земле», — доказывал он пареньку в рваных джинсах, а тот похохатывал… «Ты не прав, папаша, — отвечал он. — Тебя, наверное, сильно обманули в детстве. Признайся, что обманули, а? Иди, родной, просветись. Дерьмо твой круговорот». И выплюнул на его погоны жевачку. Он скрипел зубами, вращал глазами, но продолжал гнуть свое.

Люди отвечали одно и то же. Что с них взять? Ничего. Что им дать? Только цветы, только вечные фразы.

«При коммунизме и даже при социализме, — говорил он, — нет бедных и буржуяк, потому что в природе нет собственности. Ее нет, потому что она всехняя. Но чтобы ей самоуправлять, надо поделиться на политическое быдло и остальную элиту. Отвергнув у себя неравенство по деньгам, коммунисты завели у себя неравенство по правам. Либералы наоборот. Из их якобы равенства в правах вытекает неравенство по деньгам. Короче, признав равенство в чем-то, мы приходим к неравенству в чему-то, потому что общество равных не может бытовать. Любое равенство крахается на том, что должен быть начальник и подчиненный. Поэтому в целочисленном равенство нереалистично. На земле бог сочинил неравенство, заповедав людям разные профессии, поделив на шибко крутых и других, не шибких. Но мы обмишурили бога на радостях людям. Мы учредили натуральное равенство. Неужели вам не счастливо жить при нашем мечтании, неужели вам хочется взад, в дебри прошлого и даже навсегда минувшего?»

«Если у вас есть деньги, я пойду переводчиком с полицейского на нормальный», — задумчиво сказал один, а остальные грянули хохотом.

«Я хочу как лучше», — чуть не плача, сказал он.

«А мы хотим так, как мы хотим», — ответили ему.

«Но вы не правы», — настаивал он.

«А нам насрать», — заметил парень с длинными волосами.

Он обиделся. Он решил ни с кем не общаться. Ни с кем и никогда в жизни. Продержался до вечера. Цветы он разбросал по газону, топча их ногами и выкрикивая всякую жуть. Аж самому страшно, как выкрикивал, и что выкрикивал, и с каким выражением лица.

В участке вернули табельное оружие. Вы мужественный человек, сказал начальник. Я знаю, скромно ответил он. Вы превзошли самого себя, не мог успокоиться шеф. Да, да, качал он умной головой с чистыми карими глазами. У вас заплевана вся форма, радостно подмечал командир. А как же иначе, вздыхал он. Вы знаете свое дело — подвел итог главный. На то и дело, чтоб знать, философски обронил он. А вы еще и философ, тут же сообщили ему. Никак как, господин офицер, ну что вы. А я в хорошем смысле. Тогда, конечно, философ, расплылся он. Хочешь, небось, на доску почета? Завтра, брат, повешу тебя.

Так и висеть полвека, пока не загниет усталая деревяшка.

Вот такой ценой это делается. А щенки, наверное, думают, что подавлять митинг может любой. Черта с два! В полиции работать трудно, чтобы ни говорили щенки. Зато сейчас стало легко. Год лафы свалился на него неожиданно. Можно бездельничать: замы подписывают, аналитический центр выдает решения. Жалко, что остался последний месяц. Чем ближе Новый год, тем труднее радоваться — будущее уже сильнее настоящего…

Он лежит на казенном диване, но это не навсегда. Срок полномочий президента по традиции истекает с боем курантов.

В январе он должен стать сторожем большого ярко-синего туалета. Это самый знаменитый туалет на окраине.

Судьба, конечно, незавидная. Потом в ней обязаны найтись свои прелести, без них никуда. А вообще — досадно. Зато, как всем понятно, по справедливости. А год назад он работал в полиции. Тоже ничего интересного. Например, ему пришлось подавлять антинародные выступления.

Гегемоныч был своим в доску, но побезобразить любил: то комсомолку за сараем снасильничает, но сопрет на свою делянку коллективный навоз, то еще какую-нибудь дрянь уворует. Окрестный люд давно собирался набить Гегемонычу его плутовскую рожу, но начальство никогда не давало добро. Зачем оно лелеяло гада? Ответ знали все. Потому что Гегемоныч — Ленина видел!