Ирина Волчок - Главный приз

— Потому что там мой дом, — сказала Юлия с таким видом, будто была уверена, что он все равно не поймет.

Ну, вычислил он Юлию, ну и что? Легче ему от этого стало? Исчезла эта ее необъяснимая, почти мистическая власть над ним? Черта с два! Как бы не наоборот. Ко всему прочему возникло еще что-то вроде сочувствия, даже, можно сказать, жалости, хоть она всем своим невыносимо надменным видом всячески давала понять, что вот как раз в чьем-либо сочувствии, не говоря уж о жалости, нуждается меньше всего. Конечно, не такой он дурак, чтобы обнаруживать перед ней это сочувствие. Боже упаси. Взглядом заморозит и в землю втопчет. Но он-то знал, как ей было тяжко жить все эти годы в этом якобы СВОЕМ ДОМЕ. Должно было быть тяжко… С ее-то воспитанием, образованием, внешностью, с ее привычкой — с самого рождения, между прочим! — к совсем другому окружению, к совсем другому уровню… Он же видел фотографии этих ЕЕ ДЕТЕЙ. Ему и в анамнез смотреть не надо, чтобы понять, что с ними такое. Не со всеми, конечно. Но все равно, разве это работа для такой женщины, как Юлия? Безусловно, она жутко страдает. Конечно, никогда в этом не признается. С ее-то гонором! Впрочем, теперь понятно, откуда сам этот гонор взялся. Комплексы все это. Защитная реакция. Ах ты бедная моя девочка, за что же судьба с тобой так по-хамски себя ведет?

Но вот ведь что еще странно — почему Юлия не пытается ничего изменить? Виктор знал с десяток женщин, которые достигли очень даже заметных успехов — для женщин, конечно. А ведь никто из них не был и наполовину так красив, как Юлия, и на десятую часть — так умен. Хотя насчет женского ума — кто его знает, тут он не эксперт. Один его бывший однокурсник говорил, что наличие у бабы ума определить невозможно, поскольку если баба красивая — плевать, что там у нее в голове, а если баба страшная — тем более плевать… Наверное, это где-то как-то в какой-то степени не лишено… Но к Юлии не относится.

Или она все-таки пробовала вырваться из своей глухомани, но не сумела? Или там ее что-то держит, о чем она не говорит? Ну вот, пошли догадки по второму кругу. Расшифровал, называется.

Чертов круиз. В другой обстановке, наверное, было бы легче. А тут она вечно в толпе — просто невозможно протолкаться сквозь толпу всяких Гиви со товарищи. Впрочем, Гиви совсем неплохой пацан, только слегка избалованный. Да и вообще, Гиви ему не соперник. А кто ему соперник? А никто.

Тоже загадочно и даже ненормально. То есть это хорошо, что никто ему не соперник. Плохо то, что и он не соперник никому. Юлия абсолютно одинаково абсолютно не замечает абсолютно всех. Ну не то чтобы не замечает до такой степени, чтобы не разговаривать. Но вот как на нее глядят и как с ней говорят — этого в упор не видит.

До конца плавания четыре дня. Потом еще два дня в Англии, потом на самолет — и в Москву. А потом ее наверняка встретит какой-нибудь из этих братцев статуи Командора — и все кончится. Хотя чему кончаться-то? Ничего и не начиналось, по правде говоря. Несмотря на прилагаемые им титанические усилия. Семнадцать дней титанических усилий! А весь результат — один поцелуй вчера вечером. Ничего себе результат… Хорошо еще, что по морде не схлопотал. Хотя, с другой стороны, лучше схлопотать по морде, чем напороться на такую реакцию. Вернее — на такое полное отсутствие реакции. Будто ничего не произошло. И ведь не то чтобы Юлия сделала вид, что ничего не произошло… Для нее на самом деле ничего не произошло. Ветер подул. Чайка закричала. Музыку выключили. Он ее поцеловал. Явления одного порядка. Так, ничего особенного. Можно и не заметить. Можно тут же спросить, который час, сказать: «Спокойной ночи», повернуться и спокойно уйти.

А может быть, для нее это и на самом деле ничего особенного? В смысле — может быть, она тут каждый день со всякими Гиви целуется. А он, Виктор, семнадцать дней, как идиот, танцует на задних лапках вокруг да около. Да еще из-за каждого пустяка комплексует: ах, как бы Юлия не обиделась! А эта Юлия может преспокойненько проторчать полдня в своей каюте, и плевать ей, что люди волнуются.

Что к завтраку не вышла — это ладно, это с ней и раньше раза три случалось. Но что сегодня опять за капитанским столом обедала — это уже демонстрация. Интересно, демонстрация чего — независимости, что ли? Может быть, не так уж безразличен ей его вчерашний поцелуй, если сегодня весь день она явно прячется…

Все, хватит теорий. Что он, в самом деле, трясется, как восьмиклассник перед первым свиданием. И нечего вздрагивать каждый раз, как только кто-нибудь упоминает ее имя…