Сергей Матюшин - Место под облаком

И послышался глухой удар, словно кулачищем о матрац.

И все стихло.

Через мгновение багровый шофер, отплевываясь и матерясь, вскочил в автобус. На лбу и воротнике у него была кровь.

Оттирая руки подмышками, он сказал чернявому в бушлате:

— Так-то будет короче. Деятели… с пьяной швалью не могут совладать. Возись тут со всякой дрянью.

— Постой, ты что сделал? — громким шепотом спросил чернявый. — Ты что?

— Цыц! — вякнул шофер, громадной растопыренной ладонью прикрыв лицо человека в бушлате, смерив его взглядом с головы до ног, и обратно. — Смотри мне! А то я быстро и с тобой…

Он нырнул в кабину, и автобус, мелко задрожав, рванулся вперед. Всех прижало к спинкам сидений, как в самолете.

Мальчишка с ногами забрался на освободившееся сиденье и, вытянув бледную шею, смотрел поверх голов на чернявого. Тот, тяжело дыша, вытирал краем белого шарфа лоб. Рядом человек в габардиновом плаще стоял, словно парализованный, никуда не глядя и не шевелясь. Некоторые пассажиры, привстав, вглядывались сквозь водянистые стекла в сумерки. Учительница тоже.

В какое-то мгновение Николаю Ивановичу показалось, что автобус идет не в ту сторону. Так бывает, когда слишком долго едешь в «медленном» транспорте. Он дернулся к окну и приник горячим лицом к мокрому стеклу.

В рыхлой от идущего снега пелене сумерек на светлой дороге еле различался сероватый неподвижный силуэт. Иногда он вроде бы покачивался, менял очертания, уменьшался, постепенно растворяясь в темнеющем пространстве.

Автобус шел все быстрее, и скоро рассмотреть что-либо вдали за окном стало невозможно, все исчезло за снежной мглою, слилось с небом и землей.

Николай Иванович встал.

Когтистая лапа с раскаленными шипами стиснула все в груди, больно отдалось в висках, за грудиной, в левой руке. Он вынул из кармана платок, вытер испарину на лбу и шее. Непослушными пальцами достал валидол, две таблетки положил под язык. Валидольный пенальчик закрыть не удалось, таблетки посыпались на пол. Левый мизинец онемел.

Мальчишка, сидевший впереди, закусив нижнюю губу, размазывал ладонью что-то по дермантиновой спинке сиденья. Жалостливо всхлипнув, он пробубнил, с неживой улыбкой глядя в стекленеющие глаза Николая Ивановича:

— А где моя мамака? Где мамака?

Словно в кисельном красноватом тумане, и не пешком, а каким-то иным способом, медленным и неуклонным перемещением в пространстве, Николай Иванович преодолел расстояние и — оказался у кабины водителя.

— Останови, — сказал он шоферу. — Останови!

— Да в чем дело? — взвился тот, оглянувшись.

Но когда обернулся, весь побледнел, вытаращил глаза, тут же отпрянул, резко затормозил — заругались, заойкали в салоне ушибленные — и проговорил сиплым севшим голосом, пятясь в угол кабины:

— Ты чо?.. Т-ты чего так смотришь, а?.. Товарищи, товарищи, да он не в себе, тронутый… Выходишь, так и скажи, что выхо…

— Николай Иванович, — тихо обратился Витя, возникнув откуда-то сбоку и снизу.

— Николай Иванович, разве вы тут сходите?

Но Николай Иванович, уже выскользнув с автобуса, пошел в обратном направлении.

Михаил Кузьмич Смирнов, кудрявый сорокадвухлетний брюнет, художник химкомбината, по обыкновению проснулся в пять утра весьма бодрый, потому что предвкушал как вот он через полчаса примется за акварель большого эскиза — надо было сегодня начальству представить проект оформления фасада Управления комбината. Идея родилась хорошая: фигуры нефтепереработчиков предполагалось нарисовать в условной манере, как, к примеру, у Дейнеки, но лица должны сильно напоминать нынешнее высшее руководство — генерала, директоров заводов, это им понравится, может быть, и заплатят пощедрее.

Однако подняться с постели не удалось, левая нога и рука не слушались. Он принялся неуклюже суетиться, пытаясь столкнуть непослушную ногу на пол, получалось плохо, потому что одеревеневшая левая рука не могла помочь левой ноге. «Надо же так отлежать», — подумал Смирнов.

Жена проснулась и недовольно проворчала:

— Мишка, кончай ерзать. Чего ты так рано глаза продрал?

— Да се та ны-ны-как, — слегка заикаясь, еле пролепетал Смирнов, не узнавая своего голоса. Язык словно распух и не помещался во рту.

Жена села на постели.

Ангелина Викторовна, учительница литературы, была женщина грамотная, начитанная, она сразу все поняла.

— Подыми левую руку, Миша, — сдавленно сказала она, — И ногу.