Евгений Чижов - Перевод с подстрочника

Длинные придонные травы щекотали ему живот, усики подводных папоротников шевелились, густые леса буро-зелёных водорослей плавно ходили из стороны в сторону. В замедленном движении этих лесов становились видны течения, раскачивавшие их, как сильный ветер. Проплывая над этой беззвучной растительной жизнью, Олег ощутил вдруг глухонемую нежность, с которой тянулись к нему и за ним следом бессчётные гибкие стебли. Травы и водоросли переплетались, льнули друг к другу, к валунам и песку со слепой безотчётной лаской. Вся эта безвольно стелющаяся по течению первоначальная неисчислимая жизнь была полна нежности…

Когда он вышел, ощущение близости невидимых течений не исчезло. В воздухе, прозрачные в прозрачном, они могли существовать, как и в воде, и так же, как на дне водохранилища, земная жизнь скрыто следовала их незримому коловращению. Он чувствовал их тягу, двигался, кажется, в русле одного из них, это сулило удачу, можно было больше ни о чём не беспокоиться, всё сложится само собой, только бы не потерять его…

В этот день Олег купался ещё множество раз, то один, то с Зарой, выходя на берег, много пил (ближе к вечеру от шампанского перешли к сухому), но всякий раз плавание сбивало с него хмель, и он возвращался обратно под тент уже трезвым. Певица удивлялась его неутомимости, а Тимур говорил, что уже различает у него на боках жабры, а на спине – зачатки плавников. Печигин и сам улавливал в себе какую-то перемену, незаметный плавный сдвиг, будто из режима существования твердого тела благодаря долгому пребыванию в воде он перешёл в режим волны – зыбкой упругой субстанции, до предела наполнявшей каждое его движение. Он казался себе чем-то вроде жидкости из кувшина, которая чудесной силой внутреннего натяжения сохраняла бы форму после того, как кувшин разбился. Особенностью этого состояния было то, что любой пустяк доставлял ему теперь удовольствие. Зарина улыбка, с трудом пробившаяся сквозь стеснительную серьёзность, капли воды на её ключице, влажный блеск льда в ведёрке, шершавый бок персика, лучи морщин вокруг глаз певицы, цвет неба, к вечеру незаметно насыщавшегося синевой, – любая из этих вещей вызывала в нем мягкий толчок поднимавшейся из глубины волны наслаждения, плавно выплескивавшейся наружу, навстречу всему, на чём останавливался взгляд. Эта открывшаяся в нём глубина была бездонна, запас наслаждения не имел конца, ничто не могло насытить его и приесться. Разве что запахи – фруктов, воды, Зариной кожи, духов певицы – отвечали ему своей неисчерпаемостью, в них можно было погружаться бесконечно. «Жизнь в основе своей – это наслаждение, – вспомнились Олегу слова Касымова. – Нужно только достичь этой основы». Вечером, когда солнце из раскалённо-белого сделалось пунцовым, Печигин заплыл дальше, чем обычно, и, плавая среди колеблющихся на воде отсветов заката, наблюдал за коштырами на соседнем пляже. Он уже наполовину опустел, над костром, где жарили шашлык, поднимался голубоватый дым, полная женщина, облокотившись на руку, смотрела на угли, мальчик на корточках шевелил их прутиком. Рядом играли в нарды, на другом конце пляжа компания приземистых, но на удивление прыгучих коштыров лениво перекидывалась мячом, прыжки давались им, кажется, безо всяких усилий. Несколько пар молча глядели в пространство или наблюдали за яхтами, одна коштырка задумчиво чертила пальцем на спине лежащего ничком мужчины. Неужели все они, думал Печигин, постоянно, привычно, ничем этого не обнаруживая, испытывают такое же, как он сейчас, до дна души пронизывающее удовольствие от прохлады и солнечного жара, запаха шашлыка и убывающего света? Основа жизни, говорил Тимур, забыта и замусорена на Западе, иное дело здесь… Что, если то, что для него открытие, для коштыров – простая и каждодневная обыденность?

Когда он вернулся под тент, прислуга уже собирала вещи и посуду. Певица, очевидно, выпила лишнего. Не обращая внимания на слуг, она положила голову на плечо Тимура и остекленелым, отсутствующим взглядом смотрела на закат. Деликатно застывший Касымов свободной левой рукой методично отправлял в рот зерна граната и, разжевав, осторожно сплёвывал в ладонь. Один из слуг предложил певице её шёлковый халат, но Тимур забрал его у слуги и стал сам помогать ей одеться. Она всё никак не могла попасть в ускользавший рукав, разгневанно топала ногой, едва не расплакалась. По лестнице поднималась, спотыкаясь и опираясь на руку Тимура, но его попытки поддержать её за талию отвергала, очевидно, сочтя приставанием. Днём она говорила, что будет вечером петь для гостей, но, добравшись до дачи, взмахнула, не оглядываясь, на прощание широким рукавом халата и ушла к себе. До утра она больше не появлялась.