Евгений Чижов - Перевод с подстрочника

Пустыня началась незаметно, просто постепенно исчезло всё, что было до этого: и дома, и поля, и женщины с кетменями, и ослики. Остались только мелкие серые камни, режущие глаз острым блеском, и пыль. Пыли становилось всё больше, пока не оказалось, что это уже не пыль, а песок, расстилающийся по обе стороны дороги, – и, кроме него, ничего больше нет.

Сначала пустыня была совсем плоской, потом одна за одной стали наплывать волны невысоких барханов. Касымов воодушевился:

– Вот она, родная! У меня каждый раз прямо горло перехватывает, когда в пустыню въезжаю! Тебе этого не понять, для этого нужно родиться коштыром. Её трудно полюбить, на первый взгляд тут и любить нечего, и, только прожив рядом с ней годы, постигаешь, что она живая, она движется, дышит! Здесь всё постоянно меняется, она только кажется всегда одинаковой. А какие здесь ночи, закаты, рассветы! Но главное не это, главное – в ней никогда не бываешь одиноким! Не то что среди людей! Ты не поверишь – я могу с ней разговаривать! Мысленно, как с самим собой. Когда устаю от всего, я иногда приезжаю сюда один – побродить, подумать. И она мне всегда отвечает! Самые важные мысли открывались мне в пустыне!

Касымов говорил, обращаясь к Олегу, но краем глаза поглядывал на Зару, отмечая, какое впечатление производит на неё. Зара смотрела на него так, точно стремилась запомнить наизусть каждое его слово.

– Ты знаешь, Коштырбастан – моя родина, – закончил Тимур, – но иногда мне приходит в голову, что подлинная моя родина она – пустыня!

– Я и не подозревал, что ты такой романтик, – сказал Печигин.

– Ошибаешься, я не романтик. Я реалист. Просто реальность у нас тут другая.

Между барханами попадались иногда бетонные колодцы, пару раз мелькнули вдали буровые вышки, однажды машина проехала мимо оазиса с плоскими низкими постройками и обращённым к дороге огромным плакатом с изображением Народного Вожатого и его высказыванием (что-то об орошении пустынь как первоочередной задаче правительства) на трёх языках – коштырском, русском и английском. В монотонном желто-буром пейзаже, с которым почти сливались глиняные дома, плакат сверкал свежими красками, точно был нарисован только вчера, и Печигину подумалось, что обитатели оазиса живут здесь лишь для того, чтобы постоянно обновлять плакат, – чем ещё они могут тут заниматься, трудно было представить.

Около полудня остановились заправиться. Возле дороги под замасленным брезентовым тентом лежал на ржавой раскладушке парень лет пятнадцати в одних шортах и сандалиях. Он лениво поднялся, взял у водителя деньги и пошел в бетонную будку шагах в двадцати, откуда вернулся с канистрой бензина. Кроме этой будки с прислоненным к ней велосипедом, вокруг не было ничего. Олег и Зара вышли размять ноги, водитель заглушил мотор, и раскалённая тишина пустыни мягко взяла голову Печигина в ватные тиски. Эту резко воняющую бензином тишину нарушал только едва различимый посвист ветра, сдувавшего с ближнего бархана песчаную позёмку. И брезентовый тент, и раскладушка, и сам заправщик были насквозь пропитаны бензиновой вонью. Олег подумал, что, даже если он сумеет когда-нибудь найти другую работу и выбраться отсюда, от этого запаха ему не избавиться до конца жизни. Заливая бензин в бак, парень поглядывал на Олега и что-то говорил Касымову. Тимур подозвал Печигина.

– Он хочет, чтобы ты его сфотографировал.

Олег пожал плечами:

– У меня обычная цифровая камера. Я не смогу отдать ему снимок.

– Это неважно. Снимок ему не нужен. Коштыры просто любят, когда их фотографируют иностранцы. Это бескорыстная любовь, они не ищут для себя в этом никакой выгоды. Щёлкни его, трудно тебе, что ли?

Олег достал камеру, парень заулыбался во весь рот, подтянул шорты, подбоченился. Потом взял канистру и водрузил себе на плечо. Очевидно, он гордился своей работой и хотел, чтобы незнакомые люди в далёкой неизвестной стране увидели его не с пустыми руками, а с орудием его труда.

Когда, попрощавшись с заправщиком, Олег с Зарой вернулись в машину и водитель вновь завел мотор, он снова улёгся на свою раскладушку и сощурился в белёсое небо, где над его головой медленно плавилось на жаре большое блеклое облако.

После долгой езды по пустыне густая зелень на подъезде к даче певицы сперва показалась Печигину ненастоящей: только что не было ничего, кроме песка, и вдруг сразу деревья, трава, кусты, лабиринты тени и света – это было избыточно, неправдоподобно. Он даже сорвал с ближайших кустов несколько листьев и растёр между пальцами: твёрдые листья пахли непривычно и едко. В воздухе плавали распаренные запахи разогретых солнцем цветов с громадных клумб вдоль ведущей от ворот дороги, но главное – ещё прежде, чем увидели водохранилище, они почувствовали пронизывающий, проникающий сквозь все прочие запах воды, вызывавший желание как можно скорее избавиться от одежды. Тимур так и поступил: стянул с себя рубашку и, широко шагая впереди, вытирал ею содрогавшиеся при ходьбе бока и вспотевшую шею. Олег хотел последовать его примеру, но постеснялся вышедшего навстречу на все пуговицы застегнутого мужчину, который, обменявшись с Касымовым несколькими коштырскими фразами, проводил их в отведённые им комнаты.