Кейт Мортон - Далекие часы

Плечи миссис Кенар немного поникли под грузом разочарования; испытав личную ответственность за это, я попробовала как-то исправить положение.

— Видите ли, она почти ничего мне не рассказывала, я узнала об ее эвакуации совсем недавно.

И я немедленно пожалела о своем болтливом языке. Прозвучавшие слова заставили меня более остро осознать, насколько странно, что мама хранила это в тайне; я почувствовала себя виноватой, словно мамино молчание было вызвано моей собственной ошибкой, и еще глупой, потому что, будь я чуть более осмотрительной, не стремись так завоевать интерес миссис Кенар, я не оказалась бы в затруднительном положении. Я приготовилась к худшему, однако миссис Кенар удивила меня. Она понимающе кивнула, наклонилась чуть ближе и прошептала:

— Родители и их секреты, да?

— Да.

Кусочек угля подскочил в камине. Миссис Кенар подняла палец в знак того, что вернется через минутку; она вылезла из-за стола и исчезла за потайной дверью в обклеенной обоями стене.

Дождь тихонько стучал в деревянную дверь, наполнял пруд на улице. Я стиснула руки и поднесла их к губам, словно в молитве, прежде чем прижаться щекой к нагретой камином тыльной стороне ладони.

Затем пришла миссис Кенар с бутылкой виски и двумя гранеными бокалами; ее предложение так подходило угрюмому, стылому вечеру, что я улыбнулась и охотно его приняла.

Мы чокнулись бокалами через стол.

— Моя мать едва не осталась старой девой. — Миссис Кенар сжала губы, наслаждаясь теплом виски. — Как вам это нравится? Я могла бы никогда не родиться.

Она прижала ладонь ко лбу; quelle horreur! [53] Какой ужас! (фр.) — читалось в ее жесте.

Я улыбнулась.

— Дело в том, что у нее был брат, любимый старший брат. Судя по тому, как она отзывалась о нем, он был для нее светом в окошке. Их отец умер молодым, и Майкл — так звали брата — занял его место. Он был настоящим кормильцем и опорой; даже мальчиком работал после школы и по выходным, мыл окна за два пенса. Отдавал монеты матери, чтобы она вела дом. К тому же он был красавчиком… Погодите! У меня же есть фотография.

Она бросилась к огню и провела пальцами по многочисленным рамкам, загромождавшим каминную полку, прежде чем выудить небольшой латунный квадратик. Она вытерла с него пыль передом твидовой юбки и передала мне. Три фигуры, застывшие в давно минувшем мгновении: молодой мужчина, красивый благодаря наследственности и Богу, пожилая женщина с одной стороны от него, хорошенькая девочка лет тринадцати — с другой. Миссис Кенар стояла за моей спиной и пристально смотрела на снимок.

— Майкл вместе со всеми отправился на Первую мировую войну. Напоследок он наказал сестре, которая провожала его на вокзале, остаться дома с их матерью, если с ним что-нибудь случится. — Миссис Кенар забрала фотографию и снова села, поправив очки, чтобы еще раз взглянуть на снимок. — Что она могла ответить? Она пообещала исполнить его просьбу. Она была совсем юной… и вряд ли понимала, к чему это приведет. Люди ни о чем таком не думали. В начале Первой мировой, по крайней мере. Тогда они еще не знали.

Она отогнула картонную подпорку фотографии и поставила ее на стол рядом с бокалом.

Я потягивала виски и ждала; наконец она вздохнула, посмотрела мне в глаза, внезапно подняла раскрытую ладонь, как будто подкинула невидимые конфетти, и продолжила:

— Ладно. Все это стало историей. Его убили, и моя бедная мама посвятила жизнь исполнению его воли. Сомневаюсь, что я была бы столь же покорна, однако в те времена люди были другими. Они были связаны словом. Если честно, бабка была настоящей старой каргой, но мама обеспечивала их обеих, отказалась от надежд выйти замуж и завести детей, смирилась со своей участью.

Шквал тяжелых капель дождя ударил в соседнее окно, и я поежилась в своем кардигане.

— И все же вы родились.

— Я родилась.

— Что же случилось?

— Бабушка умерла, — сухо кивнула миссис Кенар, — сгорела как свечка в июне тридцать девятого. Она давно уже болела, что-то с печенью, ее смерть не стала сюрпризом. Скорее облегчением, как мне кажется, хотя мама из великодушия никогда этого не говорила. К тому времени, как войне исполнилось девять месяцев, моя мама была замужем и ожидала меня.

— Головокружительный роман.

— Головокружительный? — Миссис Кенар задумчиво поджала губы. — Возможно, по современным меркам. Но не тогда, во время войны. Вообще-то насчет романа я тоже не слишком уверена. Я всегда подозревала, что мама приняла практичное решение. Она никогда этого не признавала, так откровенно, по крайней мере, но разве дети этого не чувствуют? Пусть все мы и предпочитаем считать себя плодом безумной любви.