Кейт Мортон - Далекие часы

Я свернула с дорожки и направилась вдоль высокой изгороди, не сводя глаз с окна чердака, того, что поменьше, в няниной комнате с тайным шкафом. Замок следил за мной, или так мне казалось; хмурился сотней окон из-под поникших карнизов. Я отвела взгляд и шагала вдоль изгороди, пока не добралась до заднего двора.

Там находились старый курятник, ныне пустой, а на другой стороне — какой-то купол. Я приблизилась и поняла, что это такое. Бомбоубежище. Рядом стояла ржавая табличка, вероятно, оставшаяся с тех времен, когда по замку водили регулярные экскурсии, с надписью «Бомбоубежище Андерсона», и хотя буквы поблекли с течением времени, я разобрала, что речь идет о роли Кента в «Битве за Англию». Если верить табличке, бомба упала всего в миле отсюда, убив маленького мальчика на велосипеде. Табличка утверждала, что бомбоубежище было построено в 1940 году, а это, несомненно, означало, что именно там моя мама пряталась во время бомбежек, когда жила в Майлдерхерсте.

Спросить разрешения было не у кого, и я решилась заглянуть внутрь, спустившись по крутой лесенке под гофрированный железный свод. Внутри было сумрачно, но косых лучей света, падавших через открытую дверь, хватало, чтобы различить, что бомбоубежище обставлено в духе Второй мировой. Сигаретные карточки со «спитфайрами» и «харрикейнами», [47] «Хоукер харрикейн» — британский истребитель времен Второй мировой войны. маленький столик со старомодным радио, обшитым деревом, плакат с указующим перстом Черчилля и требованием заслужить победу. Я словно оказалась в сороковых: прозвучала сирена и я ждала появления бомбардировщиков над головой.

Я вышла на улицу, моргая на ярком свету. Облака неслись по небу; солнце затянула унылая белая пелена. В этот миг я заметила укромный закуток в изгороди и холмик, который так и манил к себе. Я села, достала из сумки мамин дневник, откинулась на спину и открыла первую страницу. Она была датирована январем 1940 года.

Дорогой мой, чудесный дневник! Я берегла тебя столько времени — уже целый год и даже немножко больше, — потому что тебя подарил мне мистер Кэвилл после экзаменов. Он сказал, что я должна использовать тебя для чего-то особенного, что слова вечны и когда-нибудь у меня появится история, достойная твоих страниц. В то время я не поверила ему, ведь со мной никогда не случалось ничего особенного… не правда ли, звучит ужасно печально? Наверное, но я не собиралась жаловаться; просто так и есть: со мной никогда не случалось ничего особенного, и я не думала, что когда-нибудь случится. Но я ошибалась. Тотально, бесконечно, волшебно ошибалась. Нечто случилось, и мир никогда не станет прежним.

Пожалуй, для начала я должна отметить, что пишу это в замке. Настоящем замке, сложенном из камня, с башней и множеством винтовых лестниц, с огромными подсвечниками на каждой стене, с восковыми потеками почерневшего воска, многими десятилетиями стекающего с их оснований. Возможно, ты решишь, что жизнь в замке и есть то самое «волшебство» и эгоистично ожидать чего-то большего, тем не менее это не все.

Я сижу на подоконнике на чердаке, в самом прекрасном месте во всем замке. Это комната Юнипер. «Кто такая Юнипер?» — спросил бы ты, если бы мог. Юнипер — самый невероятный человек на свете. Она моя лучшая подруга, а я — ее. Именно Юнипер убедила меня наконец начать тебя вести. Она заявила, что устала смотреть, как я ношусь с тобой, словно курица с яйцом, и настала пора дерзнуть и запятнать твои прекрасные страницы.

Она говорит, что истории — повсюду, и люди, которые ждут прихода той самой истории, прежде чем коснуться пером бумаги, остаются с пустыми страницами. Очевидно, весь смысл сочинительства — переносить образы, и мысли на бумагу. Плести, как плетет паутину паук, но только из фраз. Юнипер дала мне эту перьевую ручку. Подозреваю, что она взяла ее в башне, и немного боюсь, что ее отец решит отправиться на поиски вора, но все равно ее использую. Это просто потрясающая ручка. По-моему, нет ничего странного в любви к ручке, а ты как считаешь?

Юнипер предложила мне писать о своей жизни. Она вечно просит у меня историй о маме и папе, Эде и Рите и нашей соседке миссис Пол. Она очень громко смеется, словно бутылка, которую сначала потрясли, а потом открыли, пузырьки разлетаются во все стороны; немного тревожно, но очень мило. Ее смех совсем не такой, как можно было бы ожидать. Она очень плавная и грациозная, а смех у нее хриплый, как земля. Я люблю не только ее смех; она замечательно хмурится, когда я пересказываю слова Риты, хмурится и фыркает в нужных местах.