Рейчел Кинг - Сорочья усадьба

Я прошла дальше в глубь чердака, сдвигая в сторону некоторые коробки. Кое-какие опрокидывались, и из них на пыльный пол вываливались рождественские украшения, мишура. Двигая коробки, я постепенно добралась до прислоненного к стене большого портрета. Тяжелая рама, покрытая дешевой позолотой и шершавая на ощупь, потускнела от обилия осевшей на ней пыли. Чихнув, я подняла картину и подтащила ее поближе к лестничному колодцу, где было больше света.

С живописного полотна на меня смотрела женщина, лицо спокойно-сдержанное, но во взгляде чудилась какая-то тайна. Да и не только во взгляде, в положении рук тоже: они были сложены вместе, левой рукой она сжимала запястье правой, держащей открытый веер. Длинные перчатки почти полностью закрывали ей руки. На ней было белое платье конца Викторианской эпохи, явно вечернее, открытое, что было бы неуместно для дневной одежды, но декольте скрывалось за веером, словно она пыталась как бы спрятаться за ним или, по крайней мере, продемонстрировать притворную скромность. Зрителю была видна только красивая, длинная шея и бледное лицо. Щеки были обрамлены свисающими светлыми кудряшками.

Неужели это Дора, первая жена Генри? Очень может быть. Как мне хотелось, чтобы это было именно так, но почему бы и нет? В конце концов, портрет хранится на чердаке, а не висит где-нибудь на стене для всеобщего обозрения, наверняка его много лет назад изгнала туда ревнивая вторая жена Генри.

Я открыла один из чемоданов, и у меня перехватило дыхание; я всегда волнуюсь, когда захожу в магазин старинной одежды. А тут целая сокровищница: мех лисицы с элегантно сложенными передними лапками, платья из крепа сороковых годов с изящной вышивкой бисером, траурно-черного и будничного розовато-лилового цветов, женские сорочки, нижние юбки, корсеты. Плотные шелковые перчатки с перламутровыми застежками.

Я всегда знала, что неспроста уродилась маленькой, худенькой и стройной, это потому, чтобы можно было надевать старинные платья. Многим моим подругам повыше ростом приходилось исхитряться, шить самим наряды в старинном стиле, а вот я всегда могла носить подлинные вещи. На самом дне чемодана лежало шелковое платье. Я достала его — господи, настоящая парча — и приложила к плечам, прикидывая, как на мне будет сидеть это чудо с тончайшей талией. А что, кажется, вполне, подумала я. Изгибаясь всем телом, я кое-как влезла в него. Тесновато, но мне это было к лицу. Приподняв подол, я спустилась в свою комнату, где изнутри в дверце платяного шкафа было встроено зеркало в полный рост.

Без сомнения, это то самое платье, которое я видела на картине. Должно быть, Дора была одного роста со мной, но на этом наше сходство заканчивалось. Мои коротко стриженные, всклокоченные волосы намного темнее, а на руках дрожали яркие наколки — цветы, сорока, подкова, русалка, надпись курсивом. Вырез достаточно большой, чтобы демонстрировать птичек на груди, несущих в клювиках ленточку. Я надела перчатки. Они оказались не столь длинны, как на картине, но все равно выше локтя. Вспомнила, что в ящике бабушкиного туалетного столика видела веер. Я сбегала за ним и снова вернулась к зеркалу. Приняла позу Доры на портрете, внимательно разглядывая, что получилось. Веер закрывал птичек на груди, а если перчатки надеть подлинней, они закрыли бы и единственные видные теперь наколки на предплечьях. Пиши с меня портрет хоть сейчас, никто и не догадается об этих знаках у меня на теле.

Долго стояла я перед зеркалом, разглядывая себя и воображая себя Дорой. В комнате было довольно холодно, я вся покрылась гусиной кожей и дрожала. Я представила, как сквозь меня проходит призрак Доры; странное, должно быть, чувство, быть призраком и обитать в доме, который должен был бы наполниться ее потомками, но, увы, всегда оставаться первой женой, которой так и не удалось нарожать детей… быть убитой или, в лучшем случае, утонувшей в реке.

Я думала о женщинах, живших здесь до меня, умерших здесь, в Сорочьей усадьбе. Все же я правильно сделала, что приехала сюда; в конце концов, смогу поработать над диссертацией: в качестве персонажей дом предоставит мне своих призраков, а свои помещения — в качестве места действия, и если не это даст мне толчок вдохновения, поможет разобрать и понять любимые мной великие романы девятнадцатого века, тогда что же?

В комнате становилось все темней, дождь лил не переставая, словно пальцы сказочного великана барабанили по крыше. Я бы не услышала, как к дому подъехала машина, если б не обратила внимание на звуки разбрызгивающих лужи шин.